Незаметная анархия или будущее в настоящем

обсуждения, рецензии
Ответить
hil-hil
Сообщения: 3001
Зарегистрирован: 11 дек 2007, 13:09

Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение hil-hil » 16 апр 2012, 22:26

Питер Гелдерлоос. Анархия работает. Москва, Радикальная теория и практика, 2012.


Современный человек живёт, зачарованный удивительной логикой: существующее общество устроено ужасно, полиция нам страшнее преступников, телевидение нагло врёт, начальники нас обижают, системы образования и здравоохранения основаны на неравенстве, коррупции и взятках, все политики — обманщики, экологическая катастрофа вселенского масштаба уже на носу, но, пытаться радикально изменить такое общество — безумие: это же воцарится настоящая анархия! Так думают с любезной подачи властей не одни только глупые обыватели.
Ещё на заре Нового Времени, в середине XVII века философ Томас Гоббс, напуганный событиями Великой Английской Революции, сформулировал жёсткую дилемму, между двумя полюсами которой обречено с тех пор метаться несчастное человечество: или беспощадный, бесконтрольный, бесчеловечный монстр, Левиафан государственной бюрократии, отнимающий у личности свободу в обмен на довольно эфемерную и условную безопасность, или всеобщая конкурентная борьба всех против всех на уничтожение, логика буржуазного рынка, доведённая до конца.

Между тем, очевидно как то, что наш мир всё время существенно меняется (если не с нашим сознательным и активным участием в этих переменах, то с нашей страдательно-пассивной ролью), так и то, что вера в незыблемость, безальтернативность и оптимальность status quo выгодна именно власть имущим. Эта вера лежит в основе всех идеологий, транслируемых «свыше» подданным государства, - телезрителям и читателям, избирателям и налогоплательщикам, - при помощи армии учёных, писателей, журналистов, режиссёров, юристов, всевозможных экспертов и прочих официозных бойцов идеологического фронта. Эти последние настолько привыкли отождествлять себя с властью, которую обслуживают (при всех дозволяемых идейных оттенках), что сама возможность её крушения для них страшнее Апокалипсиса.

На самом деле, государство, частная собственность, бюрократия, индустриально-технологическая мегамашина, репрессивная психиатрия, тюрьма, армия, парламент, идеология, партии, государственная школа, моногамная семья, массовая культура, церковная иерархия и прочие замечательные и взаимосвязанные атрибуты современной «цивилизации» существовали не всегда, а довольно ничтожную часть человеческой истории на ограниченных участках суши, откуда лишь относительно недавно и постепенно, как раковые метастазы, распространились по планете. (Этот процесс называется сегодня «глобализацией» и отождествляется с прогрессом). Многие века люди на всех континентах жили совсем иначе — без налогов и идеологий, без патриотизма и товарного производства, без законов и политтехнологов, без генералов и бирж, без полицейских и депутатов, без систем иерархии, централизации, представительства, монополизированного посредничества в вопросах общественных интересов, без угнетения и эксплуатации. Только чудовищная фальсификация истории, замалчивание вопиющих преступлений и бесчисленных альтернатив «столбовой дороге прогресса» позволяют представить существующий и господствующий ныне (к счастью, не везде и не во всём) порядок вещей, как наилучший, оправданный и единственно возможный. Достаточно посмотреть на нашу хвалёную цивилизацию непредвзято, как, например, сделал это Лев Толстой, чтобы понять ей цену и с отвращением отшатнуться в поисках иных, упущенных или возможных путей.

На самом деле, во все века, по мере укрепления системы организованного насилия и узаконенной несправедливости, именуемой государством, люди спонтанно и неосознанно или осмысленно и продуманно сопротивлялись ему и строили свою жизнь иначе: на началах солидарности, кооперации, координации, равноправия и диалога. Греческий полис и исландский тинг, «большие дома» ирокезов и коммуны толстовцев, датская Христиания и кибуцы Израиля, средневековая крестьянская община и рабочее движение конца XIX — начала ХХ веков, союзы ранних христиан и бразильское движение безземельных крестьян-сквоттеров, махновское повстанчество и современные автономы — примеры более или менее последовательных и успешных либертарных альтернатив государственно-классовому обществу, разрывающему связи между людьми, культивирующему в них конкуренцию, потребительство, пассивность и склонность к подчинению и господству. И даже в нашем, казалось бы, полумёртвом обществе, прошедшем через ад Гулага и коллективизации, а вдогонку ещё через ад приватизации, живая трава спонтанности и чувство человеческой солидарности пробиваются сквозь асфальт законничества, ксенофобии, сексизма и атомизации.

Питер Гелдерлоос взял на себя чрезвычайно нужный, благодарный и благородный труд: собрать по всем эпохам и концам света крупицы живого анархического опыта в прошлом и настоящем и предъявить их читателю — не как музейные экспонаты, красивую сказку былых времён или высокую мечту, а как воплощённую утопию свободного общества, раскрепощённой личности и либертарной культуры. Попутно ему пришлось развенчивать самые распространённые и дремучие мифы об «анархии», бытующие и тиражируемые сегодня. Анархия в его книге предстаёт не как страна молочных рек с кисельными берегами и не как мир уголовного беспредела мрачных злодеев, а как вполне осуществимая и уже осуществляемая тут и там, модель общественного устройства, моральных принципов, человеческих взаимоотношений — со своими сложностями, несовершенствами и непредсказуемостью, лишь подчёркивающими «сбыточность» этой вечной мечты о более свободном, справедливом и человечном обществе.

Более всего восхищает как колоссальность собранного в книге материала и систематичность его изложения, так и честность автора, показывающая чем свободный мыслитель отличается от идеолога.Испанские анархисты 1930-х годов или современные участники бразильского движения за захват земли или аборигены-полинезийцы рисуются не в идиллических красках с нимбами вокруг голов: их либертарный опыт показан во всей неуклюжей и грубой непоследовательности, противоречивости, изъянах и неполноте, неизбежной до тех пор, пока эти островки анархии будут существовать во враждебном океане общества, основанного на противоположных принципах.

Ни одно серьёзное возражение против анархизма, будь то представление о «злой природе человека» или вопросы о возможности анархической координации усилий в глобальных масштабах и о судьбе убеждённых лентяев в коммунистическом обществе, ни один важный аспект анархической культуры, этики и организации не оставлен в книге без внимания и принципиального, хотя и лаконичного рассмотрения.

Современные анархисты часто возмещают крикливой фразеологией, повторением лозунгов столетней давности и бездумным протестным активизмом или самодовольным герметичным окукливанием в субкультуру, презирающую «обычных смертных», острую нехватку фундаментальной рефлексии, глобальных, но жизненных обобщений и системных размышлений над существующим обществом, культурой, человеком и альтернативами им. А между тем мечты о «радикально ином», умение увидеть ростки будущего в настоящем и прошлом, бескомпромиссная и всеобъемлющая критика существующего порядка вещей, попытки разрабатывать анархическое мировоззрение в его различных вариантах и представить различные аспекты альтернативы данности в их совокупной взаимосвязи, всегда были характерны для анархической мысли. (Достаточно вспомнить «Хлеб и волю» Петра Кропоткина, «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса, «Обездоленных» Урсулы Ле Гуин). Питер Гелдерлоос достойно продолжает эту давнюю и славную традицию вольной мысли. Его книга — не просто набор анархических заклинаний или проклятий, не просто пересказ старых общих мест, но отличный пример живой, антидогматической и неразрывно связанной с практикой анархической теории. Целостность видения сочетается здесь с вниманием к деталям, честная и свежая мысль одушевлена горячим романтическим чувством, как в пламенных работах Бакунина.

Эта книга — не инструкция по построению либертарного общества и не идеологическая конструкция. Она — важное свидетельство (не без ноток памфлета) о том, что возможно, о том, что может быть, что было и ещё (или уже) есть, но о чём не принято говорить вслух и размышлять в конформистском и монологическом современном мире, обречённом на гибель уже самой своей унылой безальтернативностью. Однако из того, что анархическая утопия возможна и уже существует в сотнях форм и обличий, ещё не следует, что она неизбежна (как думали верующие в прогресс и не верившие в личность анархисты XIX века). Прежде всего, все общественные изменения или их постыдное отсутствие опираются на живых людей — бунтарей или конформистов, мечтателей или мещан, рабов или вольнодумцев. Радикальный антиутопизм, отказ патетически мечтать об ином — проблема проблем человека сегодняшнего дня. Далеко не всякая социальность априорно либертарна (иначе откуда бы возникло государство? фашизм? суд Линча?). Сегодня социальная ткань Запада и России изорвана на клочки. Её предстоит создавать заново — с общин, кружков, профсоюзных инициатив, аффинити-групп, что имеет и свои преимущества (осознанность, возможность изначальной и последовательной либертарности и эгалитарности) и свои огромные недостатки (атомизация, отсутствие опыта диалога и совместного действия). И, как верно заметил автор, само создание этой книги, её коллективный перевод и публикация — хороший, хотя и небольшой, но воодушевляющий и конкретный пример того, как «работает анархия» в действии.

Знание, разумеется, само по себе не может заменить ни способности мечтать и верить и возмущаться и сопереживать, ни чувства человеческого достоинства и межличностной солидарности, ни «святого чувства Бунта» (говоря словами Бакунина). Если всего этого нет, то никакие факты, примеры, рассуждения и аргументы не убедят человека в том, что можно жить иначе, не побудят его к действию. Однако знание и понимание неискоренимых и самоубийственных пороков существующего порядка вещей, а также возможных альтернатив могут быть очень полезны и нужны протестующим и мечтающим — как оружие полезно бойцам. Эта книга будет полезна и тем, кто предубеждён против анархии, но не совсем утратил дар восприятия иных мнений, и тем, кто «в принципе за» либертарную альтернативу, но не представляет, как «это может работать» и «с чего начать», и тем, кто погряз в сиюминутной «узкой», чересчур конкретной борьбе (за экологию, за эмансипацию полов, за права трудящихся и всевозможных меньшинств, против фашизма, полиции или милитаризма) и утратил необходимую широту и целостность видения реальности. Эта поистине, замечательная книга позволяет «мыслить глобально», не переставая «действовать локально», мечтать, не отрываясь от земли, быть умеренными, трезвыми и зрячими оптимистами, осознающими огромную сложность и непредсказуемость этого мира и более чем реальную опасность потерпеть неудачу. Она, при всём том, вселяет надежду в «успех нашего безнадёжного дела».

В Петербурге книгу Питера Гелдерлооса «Анархия работает» можно приобрести в книжном магазине «Все свободны», в Москве - в магазинах «Фаланстер», «Циолковский» и «Гилея», а также заказать в различных анархических/DIYдистро или написав по адресу newbookcons@gmail.com

источник: сайт Альтернатива есть
#O5A - Опять Анархия
В ФОКУСЕ АНАРХИИ

hil-hil
Сообщения: 3001
Зарегистрирован: 11 дек 2007, 13:09

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение hil-hil » 16 апр 2012, 22:28

очень интересно и по мне,
если есть где скачать - дайте ссылку.
#O5A - Опять Анархия
В ФОКУСЕ АНАРХИИ

Аватара пользователя
Ниди
Сообщения: 4504
Зарегистрирован: 18 апр 2009, 17:36

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Ниди » 20 апр 2012, 15:30

Ссылок на скачивание в сети пока нет. Есть оглавление книги.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Скрытый текст: :
Незаметная анархия: будущее в настоящем или возможность жить иначе
Предисловие к русскому изданию
Введение
Анархия никогда не будет работать
Что такое анархизм на самом деле?
Слово воодушевления
Сложный вопрос представительства
Рекомендуемая литература
1. Человеческая природа
Разве люди не эгоистичны по своей природе?
Разве люди соревнуются не от природы?
Но разве люди не всегда были патриархальны?
Разве люди не воинственны по своей сущности?
Разве доминирование и власть не естественны?
Более широкое самопознание
Рекомендуемая литература
2. Принятие решений
Как будут приниматься решения?
Как решения будут проводиться в жизнь?
Кто будет улаживать ссоры?
Собрания на улице
Рекомендуемая литература
3. Экономика
Кто захочет работать без зарплаты?
Но ведь людям нужны начальники и эксперты?
Кто будет убирать мусор?
Кто будет заботиться о стариках и инвалидах?
Как будет работать здравоохранение?
А что с образованием?
А как же наука и техника?
Как будет работать обмен?
А как быть с теми, кто не хочет отказываться от потребительского стиля жизни?
А как же строительство и организация масштабной инфраструктуры?
Что станет с городами?
А если засуха, голод или иная катастрофа?
Удовлетворение потребностей без подсчётов
Рекомендуемая литература
4. Окружающая среда
Как остановить разрушение окружающей среды?
А что делать с глобальными экологическими проблемами, такими как изменение климата?
Единственный способ спасти планету
Рекомендуемая литература
5. Преступность
Кто будет защищать нас, когда не будет полиции?
А как быть с бандами и хулиганами?
Как предотвратить убийство?
Что скажете об изнасиловании, домашнем насилии и других формах физического воздействия?
За гранью юстиции, приватизированной государством
Рекомендуемая литература
6. Революция
Как вообще организованные на принципах безвластия и координации люди могут победить государство?
Откуда нам знать, что вчерашние революционеры не станут завтрашними правителями?
Как сообщества могут принять изначальное решение о самоорганизации?
Как будет решаться вопрос с компенсацией за былые ущемления?
Каким образом зародится общая антиавторитарная экологическая этика?
Революция, состоящая из множества революций
Рекомендуемая литература
7. соседские сообщества
Может ли анархистское общество защитить себя от авторитарных соседей?
Что мы будем делать с сообществами, остающимися патриархальными или расистскими?
Что предотвратит постоянные конфликты и междоусобицы?
сети, а не границы
Рекомендуемая литература
8. Будущее
Не появится ли государство вновь с течением времени?
А как насчёт других проблем, которых мы не можем предвидеть?
Заставляя анархию работать
Рекомендуемая литература
Это работает, когда мы заставляем это работать
Библиография
Библиография и рекомендуемая литература на русском
Рекомендуемые сайты

Источник: http://anarcho-news.info/news-392
"Не мы раздаем эти карты, и не мы выбираем, садиться ли за игровой стол. Но мы несем полную ответственность за то, как разыграть свою раздачу". (с)

Аватара пользователя
se-bo
Сообщения: 428
Зарегистрирован: 20 июн 2010, 12:07

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение se-bo » 20 апр 2012, 16:39

Ниди, оглавление впечатляет. :co_ol:
Постсолипсическое мировоззрение и альтеранархистская социально-правовая теория (A²) - это воплощение всеобщего уважения чужой воли, взамен хаоса всеобщего произвола и вседозволенности, порождаемых абсолютизацией чьей-либо воли.

Аватара пользователя
afa-punk-23
Сообщения: 3030
Зарегистрирован: 23 авг 2008, 21:09

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение afa-punk-23 » 01 июн 2012, 22:12

В разделе «Библиотека» выложена книга Питера Гелдерлооса «Анархия работает»

В этой книге вы не найдёте рецептов того, как осуществить на практике ваши мечты о свободе, самоорганизации и взаимопомощи (некоторые радикалы называют это «анархией»). Зачем же её читать? Иногда, по праздничным датам, мы вспоминаем: Чикаго 1886, Арагон 1936 и т. д., и т. п. Наша современная история — череда заранее проигранных кампаний солидарности и акций протеста. Во всяком случае, так преподносят всё СМИ, аналитики, да и многие учёные.
Мы (как и наши товарищи из других стран) считаем, что нам не хватает рассказов и преданий о наших победах. А ведь именно подобное знание, передающееся из уст в уста или, как в случае с данной книгой, посредством публикации, помогает поддержать друг друга в периоды затишья между протестами, во время нудной организационной работы или жизни в подполье.
Таким образом, мы предлагаем вам книгу, в которой изложены истории о том, как в разные времена и на разных континентах люди (большинство из которых не называли себя анархистами и не состояли ни в каких организациях) сделали возможным долгосрочное, устойчивое и гармоничное существование вне рамок капитализма и системы патриархального господства.

Скачать книгу можно в формате FB2, поддерживаемом большинством электронных книг: http://avtonom.org/sites/default/files/ ... ks_fb2.zip
В формате PDF: http://avtonom.org/sites/default/files/ ... _works.pdf
Или в пригодном для печати виде: http://avtonom.org/sites/default/files/ ... -print.zip

Источник: http://avtonom.org/news/v-razdele-bibli ... a-rabotaet

Аватара пользователя
se-bo
Сообщения: 428
Зарегистрирован: 20 июн 2010, 12:07

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение se-bo » 04 июн 2012, 20:08

А можно перепечатать книгу Питера Гелдерлооса «Анархия работает» для своего региона?
Постсолипсическое мировоззрение и альтеранархистская социально-правовая теория (A²) - это воплощение всеобщего уважения чужой воли, взамен хаоса всеобщего произвола и вседозволенности, порождаемых абсолютизацией чьей-либо воли.

Аватара пользователя
Шаркан
Сообщения: 21468
Зарегистрирован: 25 дек 2008, 00:25

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Шаркан » 04 июн 2012, 23:51

а кто запретит?
книга под "Криейтив комънс", все в порядке.
И мы напечатаем, когда переведем, да еще с картинками, с нашими приложениями и комментариями.

Аватара пользователя
afa-punk-23
Сообщения: 3030
Зарегистрирован: 23 авг 2008, 21:09

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение afa-punk-23 » 30 июн 2012, 23:42

"Анархия работает" или вновь об анархо-примитивизме: рецензия на книгу Питера Гелдерлооса
Скрытый текст: :
Решив написать рецензию на данную книгу, я ни в коем случаи не собираюсь упрекать товарищей, которые перевели и издали эту книгу за сам факт перевода и издания. Не важно, разделяют данные товарищи эти взгляды, или нет, следует в любом случаи объявить им благодарность за проделанную работу.
Начав писать рецензию, автор понял, что будет не достаточно ограничиться коротким материалом, так как книга по сути представляет собой наиболее полное собрание анархо-примитивистских взглядов, которые пришлось разбирать более подробно, чем это обычно принято в рецензиях.
Очевидным достоинством книги является попытка расположить ее главы в простом пропагандистском ключе. Расположить и назвать их, как бы пытаясь опровергнуть наиболее распространённые стереотипы против анархизма. Например, "Кто захочет работать без зарплаты?", "Кто будет защищать нас, когда не будет полиции", "Разве власть и доминирование ни естественны" и так далее. Однако, основной недостаток книги заключается в том, что ответы на поставленные вопросы носят крайне поверхностный характер.

Эклектизм: "анархия везде"

Гендерлоосу свойственно мифологизирование. Он не только вводит в заблуждение читателя, но и искренне заблуждается сам. Например, он пишет, что у "анархистов есть опыт содержания больших городов"(с.116). У анархистов нет опыта содержания больших городов.
Он пишет, что "есть бессчетные пути к анархизму и бесчисленные его источники"(с.16). Что это за источники? "Рабочие в Европе XIX века боролись против капитализма и верили в себя, а не в идеологии авторитарных политических партий; аборигены, боровшиеся против колонизации и за сохранение своих традиционных горизонтальных культур; студенты, пробуждающиеся от своей отчужденности и несчастья; мистики - от Китая тысячелетней давности до Европы пятьсот лет назад; даосы или анабаптисты, боровшиеся против правительств и религиозных организаций; женщины, восстающие против авторитаризма и сексизма левых".
Отказ от партийности - само по себе это не путь к анархизму. Утверждать так, значит вводить себя и других в заблуждение. После событий 6 мая 2012 года на улицах Москвы возникло движение "Аккупай", молодые люди оставались на улицах и принимали решение путем прямой демократии. Само по себе это ни есть анархизм или либертарный коммунизм это попытка продемонстрировать, что у людей есть способность принимать решения самостоятельно и непосредственно. Однако, вопрос в том, что никто не сомневается в наличии этой способности, даже государственники. Вопрос в том - как на основе прямой демократии организовать жизнь многомилионных сообществ людей, не отбрасывая общество назад в истории в феодализм и первобытный коммунизм, а наоборот - продвинуть его с помощью этих принципов вперед во всех смыслах!
Все смешивается у Гендерлооса в одну кучу: студенты, аборигены, анабаптисты, даосы, мистики и так далее. Что общего у всех этих движений, к которым нас отсылает Гендерлоос? Борьба и сопротивление? Способность к самоорганизации? Не каждая самоорганизация и способность к сопротивлению является анархической. Штурмовые отряды гитлеровской партии на начальном этапе ее становления - это что не самоорганизация? Да, самоорганизация. Фашисты-чернорубашечники в Италии начала 1920-ых годов - разве не самоорганизация? Черносотенные погромы в России 1905-года - тоже ведь самоорганизация. По логике Гендерлооса так и получается. А почему? Потому что, как ни пытается Гендерлоос определить в начале своей книги - "что такое анархизм", все у него выходит абстрактно и сумбурно, как будто для пятнадцатилетних тинейджеров.

Абстрактные принципы

Каковы базовые принципы анархизма по Гендерлоосу? Автономия и горизонтальность; взаимопомощь; добровольные ассоциации; прямое действие; революция; самоосвобождение.
Почти половину этих принципов можно приписать и правым радикалам, например. Анархизм в понимании Гендерлооса это не общественно-политическая идеология и общественное движение, а, прежде всего, этические принципы. В этом нет ничего плохого, однако, недостаток подобной позиции заключается в том, что акценты с практической общественно-политической деятельности здесь смещены на нравственно-моральные увещевания. До тех пор, пока анархизм, либертарный коммунизм будет пониматься как этика, а ни как руководство к кардинальному переустройству общества, до тех пор движение будет пребывать в маргинальной плоскости. В XXI веке либертарный коммунизм должен, наконец, приобретать конкретно-политическое звучание.
Не всякая добровольная ассоциация есть анархизм, ни всякое прямое действие есть анархизм, ни всякое самоосвобождение есть анархизм, ни всякая революция приводит к либертарному коммунизму. Гендерлоос всячески пытается наполнить своию книгу конкретно-историческими примерами, однако, примеры эти у него почему-то убогие и примитивистские. Пытается говорить он и об испанской революции, о революции в России, но из того - как он об этом пишет слишком явно видно, что он не вникал в тонкости этих важных исторических событий и не понимает их. Например, касательно революции в России в 1917 году он пишет, что большевикам не нужно было заключать брестский мир в 1918 году. Он не понимает сложность сложившейся тогда политической ситуации, не владеет достаточной информацией для того, чтобы писать действительно пропагандистские книги.
Анархизм борется против всякой иерархии - пишет Гелдерлоос, придерживаясь классического примитивистского взгляда. Ошибочная расстановка акцентов. Иерархия вторична по отношению к государственности. Бесмысленно бороться против иерархии и не провозглашать тезиса о борьбе с государством. Набор категорий, которые использует Гендерлоос - "против иерархии", "взаимопомощь", "добровольные ассоциации" и пр., вроде бы правильны, но они не наполнены конкретным содержанием, и в его интерпретации не носят материально-экономическую основу.

"Анархия образа жизни"

Я не утверждаю, что Гендерлоос выступает за паразитический образ в жизни в условиях капитализма, однако, именно такое впечатление создается после прочтения его книги. Именно - создается впечатление, что анархизм может быть построен только в лесах, полях, то есть при откате истории назад.
Вот Гендерлоос пишет о движении сквоттеров: "зарплаты не нужны: эти люди работают для себя. Они захватывают пустующие здания, которые спекулянты бросили разрушаться. Они делают это в качестве протеста против джентрификации и в качестве антикапиталистического прямого действия, которое обеспечивает их жильем. Постепенно обучаясь всему, что им нужно, они ремонтируют дома, убирают мусор, чинят крыши, вставляют окна, устанавливают канализацию, душ, свет, кухни и вообще все, что им необходимо.
Они часто крадут электричество, воду и интернет, а большая часть еды - это выкинутые из супермаркетов или позаимствованные там же продукты. Используются и засквотированные сады"(с.82).
Все это, конечно, хорошо. Автор данной статьи сам некоторое время жил в сквоте, однако, это вынужденный маргинальный опыт, который может быть использован, но который не нужно превозносить. Большая часть людей не сможет питаться ворованными в супермаркетах продуктами, большая часть людей не сможет захватывать дома и жить постоянно под угрозой выселения. Поэтому данные примеры не могут быть использованы и провозглашены как альтернатива капитализму. Это одно из возможных средств борьбы с ним, но не альтернатива!
Паразитический образ жизни, который ведут некоторые молодые люди в современных европейских странах - это вынужденная мера в условиях довольно высокой безработицы. Выставлять такой образ жизни за образец - не правильно. Сам по себе такой образ жизни в каком-то смысле - это тоже протест, однако, протестовать только таким образом нельзя, так как в рамках таких протестов можно быстро скатиться к "анархии образа жизни". Наше движение, я думаю, заинтересовано, чтобы в нем было как можно больше социально адаптированных людей, людей, у которых есть хоть какая-то профессия, потому что после революционного разрушения обязательно следует длительный этап созидания.

"Как вообще организованные на принципах безвластия и координации люди могут победить государство?"

"Охотники собиратели мбути лесов Итури, центральная Африка, традиционно жили без правительства"(с.29), - пишет Гендерлоос. Отлично! И что нам предлагается? Переселиться в леса? Стать охотниками и собирателями, чтобы вернуть подлинную демократию? Какой вывод читатель должен делать из этих и подобных фраз? Охотники и собиратели - это небольшие сообщества из 40-50 участников. Что делать со странами, которые населяют десятки миллионов человек? Гендерлоос слишком глубоко живет в своих фантазиях и ничего кроме глубокомысленных и расплывчатых фраз по этому поводу сказать не может.
Отвечая на вопрос "как победить государство", Гендерлоос приводит множество исторических примеров, когда самоорганизованные массы опрокидывали диктаторские режимы, монархии, обращали в бегство государственную армию и правящий класс. К счастью, такие примеры действительно были и еще будут в истории.
Однако, говоря о победе над государством Гендерлосс имеет ввиду кратковременную, исключительно военную победу над правящим классом. Гендерлоос как будто не понимает, что победить государство и капитал можно - только установив более эффективную, чем государство и капитал общественную систему, основанную на принципах общественной пользы и справедливости. Любая удачная попытка свергнуть государство, за которой не последует установление такой системы, приведет к восстановлению государства. А поскольку средства борьбы с капитализмом и государством он принимает за альтернативу им, то, собственно, возникает логичный вопрос: а зачем тогда бороться с капитализмом и государством в общественных масштабах? Зачем строить организацию, пытаться закрепить идеи либертарного коммунизма в общественном сознании? Зачем все это, если уже сейчас можно жить на сквоту, и не зависеть от капитализма?
Анархизм, либертарный коммунизм - это не вера, не религия, это - мировоззрение, атеистическое и научное по своей сути. Конечно, как и любое мировоззрение оно содержит элемент убежденности, но эта убежденность должна носить не религиозный, а философский характер, в то время как Гендерлоос по сути дела превращает анархизм в абсурд.
"Анархизм не приемлет капитализм и частную собственность на средства производства, на структуру, на ресурсы, которые нужны нам для жизни. Анархистские экономические модели разнообразны: от сообществ охотников и собирателей или сельскохозяйственных коммун до промышленных комплексов, в которых планирование осуществляется коллективно, а распределение налажено через квоты или некую ограниченную форму денег. Все эти модели основаны на принципе совместного труда для удовлетворения общих потребностей и отрицают иерархию в любом ее виде - будь то начальники, менеджеры или разделение общества на классы богатых и бедных или работодателей работников"(с.80).
Анархистские модели не так уж и разнообразны, как пытается представить Гендерлоос: что же это за разнообразие такое - "от охотников и собирателей" до "сельскохозяйственных коммун". Понятно, что с точки зрения истории это разные этапы экономического развития, но с точки зрения постиндустриального общества - это все равно прошлое. Что же касается промышленных комплексов, то примеры действительно такие есть, проблема только в том, что капитализм они не изменяют. Мы живем в эпоху глобализации, а Гендерлоос толкует нам про племена охотников и собирателей. Это что - современная леворадикальная теория? Выход из сложившейся ситуации? Позор, да и только!
То же самое можно сказать и про так называемую "экономику дара". "Многие экономики, основанные на дарении, просуществовали много тысяч лет и при этом оказались намного эффективнее в удовлетворении потребностей человека"(с.25), - утверждает Гендерлоос.
Ученику первого класса средней школы понятно - для того, чтобы что-то подарить, подарок нужно произвести или добыть - это, во-первых. Во-вторых, экономика не может быть основана на дарении, экономика (любая!феодальная, капиталистическая, социалистическая) может быть основана только на производстве. Если же производство отсутствует, следовательно - это не экономика, а так называемое не производительное, присваивающее хозяйство.

Главная ошибка Гелдерлооса

Ошибка Гендерлооса в том, что средства борьбы с капитализмом и государством он выставляет именно как альтернативу капитализму и государству. Разумеется, в современных условиях, здесь и сейчас очень важно показать человеку, что можно сделать здесь и сейчас. Тем не менее, альтернатива капитализму это не сквоты, это не племена мбути, это сбалансированная социалистическая плановая экономика, это непосредственная власть трудящихся, функционирующая в форме органов самоуправления разного уровня.
За всем своими многочисленными перечислениями - автономы Гамбурга в 1980-ые годы, африканские племена, студенты, сквоттеры, Гендерлоос пытается показать, что раз эти инициативы живут, то значит "анархия работает". Но принципиальный недостаток в том, что любой противник либертарного коммунизма с легкостью укажет, что многие эти примеры архаичны, убоги и все это или первобытнообщинный строй, или паразитический образ жизни в рамках капитализма. Поэтому, пропагандистский эффект данной книги - ничтожный.
Для Гендерлооса не существует последних ста лет истории. Для него не существует опыта Советского Союза, не существует опыта других стран советского блока. Да, в этом опыте достаточно негативного, однако, не учитывать это - не учитывать, что более полувека почти половина земного шара пыталась жить в условиях некапиталистической экономики, крайне недопустимо.

Выводы

Конечно, Гендерлоос искренний сторонник анархисткой идеи, но когда читаешь его книгу, невольно вспоминаешь дискуссии анархистов и большевиков начала XX века, в которых большевики называли анархистов "путаниками". Действительно, сколько можно быть "путаниками"? У Гендерлооса в каждой фразе - недоговорки, сумбурность мысли, какая-то неуместная восторженность.
Нам "нужно брать уроки у аборигенов"(с.22), - утверждает Гендерлоос. Да, конечно, первобытные племена - это сплоченные сообщества, в которых принципы взаимопомощи и солидарности реализуются каждодневно, в отличие от атомизированного капиталистического общества. В таких сообществах человек настолько сливается с коллективом, что может не различать свою собственную индивидуальность. Однако, все это в истории революционной мысли России мы уже проходили! Посмотрите эти бесконечные споры народников и социал-демократов в России конца 19 - начала 20 века по поводу крестьянской общины "как ячейки социализма". Мы опять должны к этому возвращаться, только вместо исчезнувшей крестьянской общины должны теперь спорить о племенах мбути?
Скорей всего анархо-примитивизм Гендерлооса вызван определенными пробелами в информированности. Эти пробелы нужно восполнять и писать уже несколько другие книги - действительно по современной теории либертарного коммунизма.


Сергеев Д., специально для http://www.avtonom.org

Источник: http://avtonom.org/news/anarkhiya-rabot ... enderloosa

Аватара пользователя
band
Сообщения: 1820
Зарегистрирован: 07 апр 2010, 06:58

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение band » 01 июл 2012, 05:15

afa-punk-23 писал(а):Скорей всего анархо-примитивизм Гендерлооса вызван определенными пробелами в информированности. Эти пробелы нужно восполнять и писать уже несколько другие книги - действительно по современной теории либертарного коммунизма.
афтар под современной теорией либертарного коммунизма понимает свою совковую охранительскую пропаганду?! надо ли напоминать куда с такой информированностью ему идти?!
Мы не боимся руин. Мы унаследуем землю, в этом нет ни малейшего сомнения.

Аватара пользователя
Шаркан
Сообщения: 21468
Зарегистрирован: 25 дек 2008, 00:25

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Шаркан » 01 июл 2012, 10:24

afa-punk-23 писал(а):рецензия на книгу Питера Гелдерлооса
критика в этой рецензии в основном неадекватная. Критик критикует собственное восприятие книги, а не саму книгу.

вот например "главная ошибка", на которую критик напал, бьет мимо цели. Гелдерлоос и не говорит о методах борьбы. Он еще в начале подчеркнул, что целя книги - показать, что анархия рядом, а не в теориях или где-то за тридевять земель в пространстве и времени.

и примитивизма (в примерах, не как пропаганда) примерно поровну с "технологизмом".

критику не мешало бы читать не по диагонали то, что берется критиковать.
ну а вот это:
Для Гендерлооса не существует последних ста лет истории. Для него не существует опыта Советского Союза, не существует опыта других стран советского блока. Да, в этом опыте достаточно негативного, однако, не учитывать это - не учитывать, что более полувека почти половина земного шара пыталась жить в условиях некапиталистической экономики, крайне недопустимо.
ни в какие ворота не лезет.
Опыт СССР в области анархизма - это опыт подавления анархизма.
Полувековая "некапиталистическая" экономика - это госкап + идеологический монополизм + державная диктатура партийной бюрократии.
Какой тут, блять, опыт?!
С тем же успехом можно учиться у фашистов!


вот с такими "анархистами" как Сергеев Д. и врагов не нужно, епт

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 30 мар 2016, 19:52

Скрытый текст: :
Дэвид Грэбер (р. 1961) – американский анархист, профессор антропологии, автор множества статей и около десятка книг, среди которых самая известная – нашумевшая в 2011 году "Долг: первые 5000 лет".

Участвовал в протестах против Мирового экономического форума в Нью-Йорке в 2002 году, в движении Оккупай Уолл-стрит, в студенческих протестах в Великобритании в 2010 году. Является членом профсоюза Индустриальные Рабочие Мира.

Большинство книг и статей Грэбера напрямую связаны с его личным опытом политического активиста. Статья "Подари это" (англ. Give it away) является одной из таких. В ней он обращает внимание читателей на французского социолога Марселя Мосса (1872–1950). Грэбер утверждет, что его книтика рыночных отношений как естесственных, являющихся закономерным следствием утилитарной природы человека очень актуальна для нас сегодня, в эпоху подъема неолиберализма.

Подари это

Вы заметили, что сейчас нет новых французских интеллектуалов? В конце 70-х – начале 80-х было их настоящее наводнение: Деррида, Фуко, Бодрийяр, Кристева, Лиотар, де Серто... Однако, с тех пор не появилось практически никого. Следующие за модой академики и интеллектуальные хипстеры вынуждены бесконечно перерабатывать теории двадцати-, тридцатилетней давности или искать поражающие воображение мета-теории в таких странах, как Италия, или даже Словения.

У такого положения дел много причин. Некоторые из них связаны с политикой в самой Франции, где медийные элиты специально прилагали усилия, чтобы настоящие интеллектуалы сменились пустоголовыми экспертами американского образца. И всё же эти усилия не были до конца успешными. Более важная причина – французская интеллектуальная жизнь стала более политически ангажированной. В американской прессе практически замалчивались культурные новости из Франции периода большого забастовочного движения 1995 года, когда Франция стала первой страной, окончательно отказавшейся от "американской модели" экономики и демонтажа государства всеобщего благосостояния. В американской прессе Франция стразу же стала несерьёзной страной, тщетно пытающейся увернуться от хода истории.

Конечно, это вряд ли будет беспокоить тех американцев, которые читают Делеза и Гваттари. Чего американские академики ждут от Франции, так это высокого интеллектуализма, возможности почувствовать причастность к диким, радикальным идеям, но таким способом, который не предполагает никакой программы политического действия. Или, скорее, не предполагает вообще никакой обязанности действовать. Без труда можно разглядеть, как класс людей, которых почти не считают важными ни политические элиты, ни 99% населения, испытывает такое чувство. Другими словами, пока американская пресса выставляет Францию несерьёзной, американские академики отыскивают таких французских мыслителей, которые кажутся соответствующими таким требованиям.

В результате, о некоторых интереснейших ученых Франции сегодня вы вообще ничего не слышали. Например, о группе интеллектуалов, действующей под довольно громоздким названием "Движение анти-утилитаризма в социальных науках" (MAUSS)1, которая посвятила себя систематическим атакам на философские основы экономической теории. Группа черпает вдохновение у великого французского социолога начала 20 века Марселя Мосса, наиболее известная работа которого – "Очерк о даре" (1925) - была, пожалуй, самым лучшим опровержением допущений экономической теории из когда-либо написанных. Сейчас, когда "свободный рынок" вбивается всем в головы, как естественный и неизбежный продукт человеческой природы, работа Мосса актуальна как никогда. Она продемонстрировала не только, что большинство не-западных обществ не основывались на принципах, напоминающих рыночные, но и то, что большинство современных западных людей также часто поступают вопреки им. В то время, как американские академики-франкофилы видимо не в состоянии сказать что-либо о подъеме глобального неолиберализма, группа MAUSS атакует его самые основы.

Справка: Марсель Мосс родился в 1872 году в ортодоксальной еврейской семье в Вогезах (департамент на востоке Франции). Его дядя, Эмиль Дюркгейм, считается основателем современной социологии. Дюркгейм собрал кружок выдающихся молодых учеников, среди которых Мосс был назначен изучать религию. Этот кружок однако был разрушен Первой Мировой Войной: многие погибли в окопах, включая сына Дюркгейма, и сам Дюркгейм вскоре после этого умер от горя. Мосс остался собирать обломки.

Судя по всему, хотя Мосс никогда всерьез не считал себя наследником Дюркгейма, ему, человеку экстраординарной эрудиции (он знал по крайней мере десяток языков, включая санскрит, язык Маори и классический арабский), всё равно как-то не хватало серьезности, ожидаемого от важного профессора. В прошлом боксер-любитель, он был большим и сильным человеком с шутливыми, даже глуповатыми манерами, постоянно жонглирующим десятком блестящих идей, вместо того, чтобы строить большую философскую систему. Свою жизнь он провел работая над, как минимум, пятью различными книгам (о молитве, о национализме, о происхождении денег и др.), ни одну из которых не закончил. Тем не менее, он преуспел в обучении нового поколения социологов и почти в одиночку основал французскую антропологию, а также опубликовал серию чрезвычайно инновационных эссе, почти каждое из которых породило совершенно новую часть социальной теории.

Кроме того, Мосс был революционным социалистом. Со студенческих лет он постоянно публиковался в левой прессе и почти всю жизнь участвовал во французском кооперативном движении. Он основал и в течение многих лет помогал работе потребительского кооператива в Париже, часто отправлялся в командировки, чтобы наладить контакт с движением в других странах (с этой целью он посетил послереволюционную Россию). Однако, Мосс не был марксистом. Его социализм был больше в традициях Роберта Оуэна или Пьера-Жозефа Прудона: он считал, что коммунисты и социал-демократы в равной степени заблуждаются, полагая, что общество может быть преобразовано в основном действиями правительства. Он скорее полагал, что роль правительства в том, чтобы обеспечить правовую основу для социализма, который должен быть построен снизу, путем создания альтернативных институтов.

Так, его отношение к Русской революции было довольно противоречивым. Будучи в восторге от перспективы реального социалистического эксперимента, он был возмущен систематическим использованием террора большевиками, подавлением ими демократических институтов и более всего их "циничной доктриной о том, что цель оправдывает средства", которая, как решил Мосс, на самом деле была просто немного измененным аморальным, рациональным рыночным расчетом.

Эссе Мосса "Очерк о даре" в основном было его ответом на события в России - в частности, на Новую экономическую политику Ленина 1921 года, которая отказывалась от прежних попыток ликвидировать торговлю. Если рынок не может быть просто законодательно отменен даже в России, возможно, наименее монетизированном европейском обществе, то очевидно, заключил Мосс, что революционеры должны были начать серьезно думать о том, чем на самом деле является этот "рынок", откуда он взялся и как может выглядеть жизнеспособная альтернатива. Пришло время пустить в ход результаты исторического и этнографического исследования.

Выводы Мосса были просто поразительными. Во-первых, почти всё, что "экономическая наука" говорила об экономической истории, как оказалось, не соответствовало действительности. Универсальным допущением приверженцев свободного рынка тогда, как и сейчас, было то, что движущей силой человека является желание максимизировать удовольствия, комфорт и материальное имущество (его "утилитарность"), и что все значимые человеческие отношения можно проанализировать в терминах рынка. В начале, согласно официальной версии, был бартер. Чтобы получить то, что нужно, люди были вынуждены обмениваться вещами напрямую. Поскольку это было неудобно, они изобрели деньги как универсальное средство обмена. Изобретение последующих технологий обмена (кредит, банк, фондовая биржа) было просто логическим продолжением этого.

Проблема была в том, что, как быстро подметил Мосс, нет никаких оснований полагать, что когда-либо существовали общества, основанные на бартере. Напротив, хозяйственная жизнь обществ, открытых антропологами, основывалась на совершенно иных принципах, и большинство предметов перемещались в качестве подарков – и большая часть того, что мы могли бы назвать "экономическим" поведением, основывалось на показной щедрости и отказе точно подсчитывать, кто сколько кому дал. Такая "экономика дара" в некоторых случаях могла быть очень конкурентной, но их конкуренция диаметрально противоположна нашей: вместо того, чтобы соперничать в накоплении, у них побеждал тот, кто мог больше отдать. Иногда, как, например, в племени квакиютль Британской Колумбии, это могло привести к грандиозным соревнованиям щедрости, где амбициозные вожди будут пытаться перещеголять друг друга, раздавая тысячи золотых браслетов, одеял Хадсон Бей и швейных машинок Зингер. Или даже уничтожая богатства: выбрасывая знаменитые семейные реликвии в океан, или поджигая огромные кучи материальных благ, провоцируя своих соперников сделать то же самое.

Всё это может показаться очень экзотичным. Но Мосс также задался вопросом: действительно ли это так чуждо нам? Нет ли чего-то странного в самой идее подарка даже в нашем собственном обществе? Почему, когда человек получает подарок от друга (напиток, приглашение на обед, комплимент), он чувствует себя обязанным ответить взаимностью? Почему тот, кто принимает щедрость, часто чувствует себя приниженным, если не может ответить тем же? Разве это не примеры универсальных человеческих чувств, которые обесценены в нашем обществе, тогда как в других они были основой экономической системы? Разве существование этих совершенно других мотивов и моральных стандартов даже в таких капиталистических система, как наша, не является основанием для того, чтобы обратиться к альтернативным взглядам и социалистическим принципам? Мосс, конечно, ощущал именно так.

Во многом анализ Мосса имел заметное сходство с марксистскими теориями отчуждения и материализации, которые в то же время начали разрабатывать такие фигуры, как Георг Лукач. Мосс утверждал, что в экономике дара обмены не являются обезличенными, как в капиталистическом рынке: фактически, даже когда из рук в руки передаются объекты большой ценности, действительно имеют значение только отношения между людьми. Обмен – это построение дружеских отношений, соперничество, или обязательства, и лишь попутно – перемещение ценных товаров. В результате всё становится персонализированным, даже собственность: в экономике дара наиболее известные предметы роскоши – фамильные ожерелья, оружие, пуховые накидки - всегда обнаруживают свое собственное лицо.

В рыночной экономике всё с точностью наоборот. Сделки рассматриваются просто как способ получения полезных вещей; личные качества покупателя и продавца в идеале не должны играть совершенно ни какой роли. В результате, со всем, даже с людьми, начинают обращаться как с вещами. (Рассмотрите в этом контексте выражение "товары и услуги"). Однако, главное отличие от марксизма в том, что пока марксисты того времени продолжали настаивать на прагматичном экономическом детерминизме, Мосс считал, что в прошлых не-рыночных обществах – и, как следствие, в любом по-настоящему гуманном будущем обществе – "экономика", понимаемая как автономная область деятельности, связанная только с производством и распределением богатства, развивающаяся по своей собственной безличной логике, не существует.

Мосс никогда точно не был уверен в том, какие отсюда следуют практические выводы. Русский эксперимент убедил его, что купля-продажа не может быть просто отменена, по крайней мере "в обозримом будущем". Однако, рыночный этос – может. Работа может стать кооперативной, эффективная социальная защита – гарантированной, и постепенно будет создан новый этос, согласно которому единственным оправданием накопления богатств будет способность всё это раздать. Результат - общество, высшей ценностью которого была бы "радость от публичного дарения, восхищение щедрой творческой растратой, удовольствие от гостеприимства на общественных или частных празднествах".

Что-то из этого сегодня может показаться наивным. Но сейчас – когда экономическая "наука" стала фактически религией нашего времени – идеи Мосса стали даже более актуальными, чем 75 лет назад. Во всяком случае так показалось основателям MAUSS.

Идея создать MAUSS зародилась в 1980 году. Проект, как говорят, возник из беседы во время обеда между французским социологом Аланом Кайе и шведским антропологом Жеральдом Бертумом. Они провели несколько дней на одной междисциплинарной конференции, посвященной подаркам, и после просмотра документов были шокированы мыслью, что ни одному ученому во всей аудитории не пришло в голову, что значимым мотивом подарка может быть, скажем, щедрость, или подлинная забота о состоянии другого человека. Фактически, ученые на конференции исходили из того, что "подарка" на самом деле не существует: покопайся немного глубже в мотиве любого человеческого действия и ты обязательно обнаружишь какую-то эгоистичную, расчетливую стратегию. Даже более странно, они исходили из того, что эта эгоистическая стратегия непременно более реальна, даже в спорных моментах; что она так или иначе более реальна, чем любой другой мотив, в который она может быть вплетена. Это выглядело так, как если бы быть научным, быть "объективным", означало бы быть абсолютно циничным. Почему так?

Кайе в конечном итоге обвинил во всем христианство. Древний Рим ещё хранил некое подобие старого идеала аристократической щедрости: римские магнаты строили общественные сады и памятники, соперничали, кто проспонсирует самые великолепные игры. Но римское великодушие было также, вполне очевидно, предназначено для унижения других: одной из любимых привычек было рассыпать золото и драгоценности перед массами, дабы посмотреть, как они барахтаются в грязи, чтобы выкопать их. Первые христиане, по очевидным причинам, развивали свое понятие благотворительности как прямой ответ на столь неприятные методы. Истинная благотворительность не была основана ни на каком желании установить превосходство, получить пользу, или просто потешить себя любимого. В той степени, в какой можно сказать, что дарящий получает что-нибудь от сделки, она уже не является настоящим подарком.

Однако, это, в свою очередь, привело к бесконечным проблемам, так как было очень сложно представить подарок, который не нес бы совершенно никакой пользы для дарящего. Даже совершенно бескорыстный акт мог приносить какую-то пользу от Бога. Так появилась привычка рассматривать каждый акт, пока не обнаружишь какой-то скрытый эгоизм, а затем исходить из того, что этот эгоизм и есть что-то действительно важное. Можно заметить, что такое же действие постоянно воспроизводится и в современной социальной теории. Экономисты и христианские теологи согласны в том, что если кто-то находит удовольствие в акте щедрости, это как-то не совсем щедро. Они не согласны только в моральных последствиях. Чтобы противостоять этой очень извращенной логике, Мосс подчеркивал "удовольствие" и "радость" дарения. В традиционных обществах предполагалось, что не существует никакого противоречия между так называемым личным интересом (словосочетание, которое, как он отмечает, нельзя даже перевести на большинство человеческих языков) и заботой о других; суть традиционного подарка в том, что он включает оба эти мотива одновременно.

Это были вопросы, которыми, в первую очередь, занималась небольшая, междисциплинарная группа французских и франко-говорящих ученых (Кайе, Берту, Ахмет Инсел, Серж Латуш, Полин Тайеб), которые образовали MAUSS. Фактически, первоначально группа собралась вокруг журнала, который назывался "Ревью дю МОСС"2. Это был небрежно напечатанный на плохой бумаге, очень маленький журнал, авторы которого в шутку представили его ни много ни мало, как площадку для серьезной науки, ведущий журнал многочисленного международного движения, которого на самом деле не существовало. Кайе написал манифесты; Инсел записал фантазии о великом будущем интернациональном антиутилитарном соглашении. Статьи по экономике чередовались с отрывками русских романистов. Однако постепенно движение начало претворяться в жизнь. К середине 90-х MAUSS стала впечатляющей сетью ученых: от социологов и антропологов до экономистов, историков и философов, из Европы, Северной Африки и Ближнего Востока, чьи идеи теперь уже представлены в трех разных журналах и в серии книг (всё на французском), а также сопровождаются ежегодными конференциями.

После забастовок 1995 года и избрания социалистического правительства, возник немалый интерес к работам самого Мосса, была издана его биография и сборник политических текстов. В то же время группа МAUSS стала явно политической. В 1997 Кайе опубликовал текст под названием "30 тезисов для Новых Левых", а группа МAUSS начала посвящать свои ежегодные конференции явно политическим вопросам. Например, их предложение в ответ на нескончаемые призывы принять во Франции "американскую модель" и демонтировать социальное государство началось с отстаивания экономической идеи, первоначально предложенной американским революционером Томасом Пейном: обеспечить гарантированный доход гражданам. Подлинная трансформация политики социального государства должна начинаться не с отмены социальных пособий, а с переосмысления всей концепции того, что же государство должно своим гражданам. Давайте выбросим за борт социальную политику и пособие по безработице, сказали они, а вместо этого создадим систему, в которой каждому гражданину Франции будет гарантирован одинаковый стартовый доход (скажем 20000 долларов, предоставляемых непосредственно правительством) – и тогда уже всё остальное пусть будет зависеть от них самих.

Трудно до конца разобраться, как левым относиться к последователям Мосса, особенно в связи с тем, что сейчас в некоторых кругах Мосс продвигается в качестве альтернативы Марксу. Легче всего было бы списать их, как просто крайних социал-демократов, которые на самом деле не заинтересованы в радикальной трансформации общества. В "30 Тезисах" Кайе, например, соглашается с Моссом, допуская неизбежность существования рынка в том или ином виде – но все же как и он, предвкушает уничтожение капитализма, под которым понимает стремление к прибыли как самоцель. С другой стороны, атаки последователей Мосса на логику рынка более глубокие и более радикальные, чем все остальные, которые существуют сейчас на интеллектуальном горизонте. Трудно отделаться от впечатления, что именно поэтому американские интеллектуалы, особенно те, которые считают себя самыми экстремистскими радикалами, готовыми разрушить практически любые концепции, просто не знают как относиться к последователям Мосса – поэтому, собственно, их работа и была практически полностью проигнорирована.

Дэвид Грэбер
http://dumka.be/news/perevod-greber-d-podari-eto
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

Аватара пользователя
Дмитрий Донецкий
Сообщения: 10219
Зарегистрирован: 01 июл 2008, 22:05

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дмитрий Донецкий » 31 мар 2016, 22:10

Дилетант писал(а):Трудно до конца разобраться, как левым относиться к последователям Мосса, особенно в связи с тем, что сейчас в некоторых кругах Мосс продвигается в качестве альтернативы Марксу.
Вот всё же леваки крутятся вокруг Маркса и марксизма.

Как некоторые из них не стараются доказать обратное...

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 01 апр 2016, 08:13

Дмитрий Донецкий
Кто только не крутится вокруг терминов полит-экономической теории Маркса.
Некоторые доказывают обратное,некоторые нет,многим это не нужно...по-разному
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 28 май 2018, 08:06

Вот,кстати,размышления о кап.экономике двух профессоров.И хотя один из них анархист,а о другом ничего мне такого неизвестно,тем не менее излагаемые ими мысли во многом сходится:

Скрытый текст: :
В мае в издательстве AdMarginem выходит книга «Беседы с дочерью об экономике». Ее автор Янис Варуфакис — профессор экономики в Афинском и Техасском университетах и бывший министр финансов Греции. Обращаясь к своей дочери-подростку Ксении, Варуфакис на примерах из мифологии, истории, литературы и поп-культуры рассказывает, как устроена экономика. С разрешения издательства «Медуза» публикует фрагмент из главы «Долг, выгода, богатство», где на примере «Доктора Фауста» английского драматурга Кристофера Марло рассказывается о понятии долга. Перевод Александра Маркова.

Долг
«Ад там, где я». Так говорит Мефистофель в знаменитой пьесе Кристофера Марло «Доктор Фауст». Являясь в темном серном облаке, Мефистофель приносит с собой ад повсюду. «Ношу с собой то место, в котором нахожусь», объясняет он Фаусту, и мы понимаем, почему Фауст проваливается в ад прямо в момент произнесения этих слов.

Ты еще не читала историю продажи души Фаустом Мефистофелю. Это история для взрослых, не для твоего возраста. Но не потому, что она слишком страшная: сказки братьев Гримм гораздо страшнее. Просто эта история не подходит для детей, потому что они еще не понимают главного в этой истории: что такое экономический долг.

Что происходит в пьесе Марло? Мефистофель подкупает доктора Фауста выгодным предложением. Он будет ему двадцать лет доставлять множество удовольствий, при условии, что Фауст через двадцать лет обещает отдать ему душу. Фауст поразмышлял и решил, что двадцати лет счастья ему хватит, а потом Мефистофель пусть делает с его душой что хочет. Итак, Фауст согласился на условия Мефистофеля. Посланник ада улыбнулся и потребовал подписать договор, который символически очень значим: поэтому Фауст должен подписать его не чернилами, а кровью.

Если мы посмотрим на этот договор спокойно и трезво, это была долговая расписка: Мефистофель дал Фаусту в долг под большой процент. Вот что было сказано в договоре: «Получаю от тебя двадцать лет счастья и обещаю, что, когда накопится долг, ты возьмешь мою душу».

Люди издавна брали в долг. Сосед мог прийти за помощью к другому соседу и, получив помощь, говорил: «Я твой должник». Они оба знали, без всякого договора, что если давший помощь в будущем окажется в нужде, тогда получивший от него добро поможет ему, «исполнив свой нравственный долг». Но есть два различия между нравственным долгом и экономическим долгом, каким мы его знаем: во-первых, появился договор, во-вторых, появились проценты.

Договор превратил неопределенную договоренность (вроде «ты мне поможешь сегодня, а я помогу тебе завтра») в определенные обязательства, в которых все оговорено в форме меновой стоимости, выраженной деньгами. Обозначение процента означает, что тот, кто дает в долг сегодня, получит большую цену завтра. Другими словами, если раньше, при взаимопомощи, стимулом было чувство того, что делается все правильно (я тебе помогаю, как ты помогаешь мне), то в случае долга под процент и договора стимул — меновая прибавочная стоимость: ты отдашь мне завтра больше в меновой стоимости, чем я тебе даю сегодня. Или, говоря иначе, при взаимопомощи значима только жизненная ценность вещей. А когда ты даешь в долг на условиях рыночного общества, где торжествует меновая стоимость, возникает процент как выражение меновой стоимости.

История Фауста и его долга перед Мефистофелем так важна, потому что она отразила нравственные муки людей, когда привычное им общество превратилось в рыночное общество. Марло написал свою пьесу в начале XVI века, как раз тогда, когда постепенно меновая стоимость стала брать верх над жизненной ценностью. Вот почему я и повторяю, что история Фауста и Мефистофеля — не для детей. Это история, которая сообщает о самых тяжелых моментах большой истории человечества.

Наверное, ты слышала, что в исламе запрещено давать в долг под процент. Мусульмане считают недопустимым обогащаться за счет другого, пользуясь чужими процентами. То же самое думали и в христианском мире, когда Марло писал пьесу. Христиане, как и мусульмане, и в наши дни считают большим грехом ссужать деньги под процент. Существует немало церковных книг, в которых дача денег в рост называется одним из грехов («ростовщичество» от слова «рост») во чреве того змея, который и увлек Адама и Еву ко греху. Неслучайно, что возникавшие тогда, в начале XVI века, банки принадлежали евреям — их религия, в отличие от христианства и ислама, напрямую не запрещала давать деньги в рост.

Конечно, переход от общества, в котором есть рынок, к рыночному обществу, потребовал пересмотра этой идеологической строгости и отмены законодательного запрета на проценты. Процент утвердился, как только землю и труд стали продавать, о чем мы и говорили в предыдущей главе. Так произошел окончательный переворот в человеческих отношениях.

Огромную роль в этом перевороте сыграли протестанты, отколовшиеся от Католической церкви и усвоившие умонастроение купцов. Где допустима постоянная прибыль, там допустим постоянный процент. Католики и протестанты воевали более ста лет подряд по всей Европе, из чего нам сразу понятно, что общественные изменения оплачиваются большой кровью.

Если мы вернемся к истории Фауста, сразу заметим, что сейчас очень редко читают и ставят в театрах версию Марло, но обязательно читают и ставят более новую версию, созданную уже в XIX веке немецким писателем Гете. Обрати внимание, чем прежде всего различаются эти две версии. В первой из них, версии Марло, по прошествии двадцати лет, Фауст всячески умоляет Мефистофеля освободить его от обязательств по договору и не увлекать за собой в ад. Мефистофель не слушает его и сразу забирает в ад. А в версии Гете в конце концов Фауст спасается от ада.

Сейчас я тебе объясню, откуда такая разница двух финалов. В эпоху, когда писал Марло, ссуда под проценты считалась большим грехом. Театральные зрители требовали возмездия для Фауста, потому что он без колебаний взял долг у Мефистофеля под самый огромный процент, за цену собственной души, ради всего лишь двадцати лет счастья. А во времена Гете все изменилось. Ценность сделки стала важнее ценности вещи. Процент превратился в процент прибыли, одобряемый нравственно и политически. Прибыль теперь — законный доход от вложенных денег.

Итак, общество во времена Гете гораздо снисходительнее относилось к Фаусту. Фауст был для него прямой противоположностью Эбенезера Скруджа, которого ты хорошо знаешь из «Рождественской истории» Чарльза Диккенса. Скрудж всю жизнь собирал и копил богатство, получал огромную прибыль, а на себя расходовал самую малость. В конце концов, после встречи во сне с призраками Рождества, он открыл сундуки и стал все раздавать, впервые в своей жизни узнав радость. Если подумать, Фауст делает прямо противоположное. Сначала он щедро тратит, чтобы вкушать радости жизни, и при этом готов по итогам на выплату ужасающего процента.

Кто из двух героев, Скрудж или Фауст, как ты думаешь, больше отвечает запросам рыночного общества, готового торжествовать во времена Гете и уже восторжествовавшего во времена Диккенса? Конечно же, Фауст!


Почему? Потому что если бы мы все были как Скрудж, копили бы богатство и ничего не покупали, тогда бы рынки опустели, магазины закрылись, за ними за- крылись заводы и рыночное общество впало бы в глубокий кризис.

Долг в рыночных обществах — то же, что ад в христианстве: столь же необходим, сколь и нежелателен.

Выгода
«Все делается для денег!» Ты часто слышишь эту поговорку, и, хотя она беспощадно циничная и выражает пессимистический до слез взгляд на человечество, в ней, как всегда, увы, есть доля истины. Но как бы горько ни было это признать, это так; и утешает лишь то, что не все, что делается для денег, делается только для денег.

Раньше обычно все делалось для власти, для славы, для памяти среди потомков (вспомни египетские пирамиды). Деньги были просто важным инструментом достижения иной цели. Поэтому нельзя было говорить, что все делается для денег. Денежный доход чаще был только одним из средств для неденежной цели. Заработок не был самоцелью, как сейчас.

Невозможно представить себе феодала, который бы думал, как бы подороже продать свой замок. Продажа замка была бы для него чем-то противоестественным, нарушением воли предков и великим грехом. Это называлось бесчестьем. И если феодал был вынужден продавать что-то из отцовского имущества, что бывало редко, он считал себя несчастным, жалким, доведенным до отчаяния, даже если он выручал при этом хорошие деньги. В наши дни можно продавать и покупать замки, картины, яхты, лишь бы цена устраивала.

Как произошла такая перемена? Как деньги превратились из средства в цель? Во всем виновато, как ты уже догадываешься, торжество меновой стоимости над жизненной ценностью. В прошлой главе мы говорили, как произошел переход от общества, имеющего рынок, к рыночному обществу.

Чтобы ты поняла новую роль денег, сперва расскажу тебе, как становление рыночного общества заставило по-новому понимать долг. Долг стал первоосновой любой заметной выгоды. Человек, например, начинает работать, тем самым дает свой труд в долг работодателю и думает только о том, чтобы получить за это выгодную оплату. Выгода становится его главной целью.

Вспомни, как три с лишним века назад земля и труд превратились в товары, что и стало первым толчком возникновения рыночных обществ. Именно тогда долг стал следовать бок о бок с выгодой.

Посмотрим на это еще раз. В эпоху феодализма последовательность производства излишков (а как мы говорили в первой главе, излишки и создали цивилизацию) была такая:

Производство — Распределение — Долг

Сначала крестьяне обрабатывали землю и выращивали необходимое для питания — это было производство. Затем их господин, феодал, отправлял своего представителя, чтобы тот забрал, даже насильно, если понадобится, полагающуюся ему как землевладельцу часть — таково было распределение излишка между феодалом и крестьянами. Наконец, феодал продавал часть припасов и на вырученные деньги мог заказать какие-то товары и услуги — и здесь уже был долг: он дает деньги, а ему оказывают услугу.

Но когда земля и труд оказались на рынке, все пошло наоборот: раньше излишки сначала производились, а потом распределялись, а теперь сначала происходит распределение, а потом под него подстраивается, его догоняет производство. Как это получилось?

Ты помнишь, что в Британии с земель согнали крестьян, а их место заняли… овцы. Бывшим крестьянам приходилось арендовать землю у хозяина, получать шерсть с овец, продавать ее и выплачивать арендную плату или также нанимать на эти деньги еще работников. Иначе говоря, эти немногие бывшие крестьяне организовали производство как малые предприниматели, которые сразу платят за аренду земли, нанимают как работников обездоленных крестьян и работают руками в расчете на будущую прибыль, которую тоже надо будет вкладывать.

Но чтобы запустить такое производство, эти начинающие малые предприниматели должны были найти деньги до того, как производство начнет приносить плоды, а именно шерсть, которую можно будет продать. Деньги нужны, чтобы взять в аренду землю и заплатить работникам. Ты видишь теперь, что распределение излишка было расписано еще до производства этого излишка! Уже понятно, за что и как будет заплачено, прежде чем производство запущено.

Но где этим малым предпринимателям взять деньги, чтобы заплатить за аренду земли и нанять работников? Конечно же, взять в долг! Например, им могут одолжить сами землевладельцы, но при условии, что они вернут с процентами. Землевладельцы готовы охотно одалживать, чем больше одолжили, тем больше им будут должны с процентами. Что из этого следует? Две вещи.

Прежде всего, это означает, что долг становится условием организации производства. Если раньше сначала нужно было что-то произвести, чтобы образовался долг, то теперь, наоборот, нужно взять в долг, чтобы что-то произвести. Раньше распределялось произведенное, теперь распределяется то, что только предстоит произвести.

Затем, выгода становится фетишем предпринимательства, фетишем всего капиталистического строя: люди идут на все ради выгоды. Ведь она — условие выживания для новых малых предпринимателей. Если их доходы упадут, когда цена на их продукцию снизится, вполне возможно, что они не смогут вернуть с процентами то, что взяли в долг. Тогда они станут рабами долга… как Фауст.
https://meduza.io/feature/2018/05/27/do ... zhelatelen
Последний раз редактировалось Дилетант 28 май 2018, 08:38, всего редактировалось 1 раз.
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 28 май 2018, 08:11

Скрытый текст: :
В издательстве Ad Marginem вышел долгожданный перевод книги Дэвида Гребера «Долг: первые 5000 лет». Возможно, впервые такой объемный труд по антропологии не только стал бестселлером, но и непосредственно повлиял на актуальную политическую дискуссию в США и Европе. Один из компонентов успеха – удачный момент выхода книги, совпавший с началом протестов "Оккупай Уолл-Стрит" в 2011. Пожалуй, стоит кратко освежить в памяти причины негодования американцев.

В результате экономического кризиса многие финансовые корпорации оказались на грани банкротства. Что бы сохранить систему, правительство США начало вливать в эти институции баснословные суммы (прямо как Кремль вливает в Ротенберга), для того что бы те могли погасить свои долги. Возмутительным было то, что именно эти компании, их мошеннические схемы обогащения и были причиной кризиса, который привел к банкротству сотен тысяч обычных американцев, чьи долги перед теми самыми корпорациям никто списывать не собирался.


Принимая эти «непопулярные» меры, как и те, что привели к финансовому коллапсу, правительство США ссылалось на экспертное мнение неоклассических экономистов. Те, в свою очередь, опирались на особый статус экономики, которая претендует на то, что в отличие от гуманитарных наук имеет дело с «законами», подкрепленными сложными математическими моделями. В общем, является чем-то вроде естественной науки. «Ведь никто не спорит с физиками о гравитации, так и не стоит спорить с экономистами о рынке» – как бы говорили они.

Ниже мы публикуем главу из перевода Гребера, где оспаривается фундаментальный экономический миф. Миф о естественном происхождении денег из неудобства бартерного обмена. Именно с этого мифа, который 1776 году поведал профессор нравственной философии Адам Смит, экономика началась как самостоятельная дисциплина. Дисциплина, которая изучает естественную, а значит универсальную для всех человеческих существ сферу деятельности, что существует автономно от политики или этики. И если человеческие существа одинаково действуют в этой автономной сфере, значит, ими руководят законы, аналогичные законам природы, незадолго до того открытые Исааком Ньютоном. Иными словами, ими управляет пресловутая невидимая рука рынка.

С разрушения этого мифа начинается основная часть работы Гребера, который с помощью многообразных эмпирических данных из антропологии подрывает автономный статус экономической науки, а вместе с ним и сами идеологические основы главенствующей неолиберальной доктрины.

Глава2. Миф о меновой торговле
На любой тонкий и сложный вопрос
всегда найдется простой и прямолинейный ответ,
который будет неправильным.

Г.-Л. Менкен

В ЧЕМ РАЗНИЦА между обычным обязательством, подразумевающим, что человек должен вести себя определенным образом или что он чем-то обязан другому, и долгом в строгом смысле этого слова? Ответ простой: в деньгах. Разница между долгом и обязательством состоит в том, что долг можно точно исчислить. Для этого нужны деньги.

Деньги не просто делают возможным само понятие долга: деньги и долги появляются на исторической сцене в одно и то же время. Одни из самых ранних дошедших до нас письменных документов – это таблички из Месопотамии, где записаны приходы и расходы, пайки, выдававшиеся храмами, долги за аренду храмовых земель, размер которых точно указывалась в зерновом и серебряном выражении. А одни из наиболее ранних работ по нравственной философии суть размышления на тему того, как представить нравственность в виде долга – т.е. в денежном выражении.

Именно поэтому история долга – это история денег, и самый легкий способ понять, какую роль долг играл в человеческих обществах, заключается в том, чтобы просто проследить, какую форму обретали деньги и как они использовались на протяжении веков, а также исследовать споры, которые неизбежно возникали вокруг вопроса о том, что все это значит. Однако такая история денег будет разительно отличаться от той, к которой мы привыкли. Когда экономисты пишут о происхождении денег, долг в их рассуждениях всегда появляется в последнюю очередь. Сначала была меновая торговля, потом деньги, и только после этого возник кредит. Даже если взять книги по истории денег, скажем, во Франции, Индии или Китае, там, как правило, речь идет об истории чеканки монет, а вот дискуссий о кредитных отношениях в них почти нет. В течение почти столетия антропологи вроде меня утверждали, что такие представления неверны. Стандартная версия экономической истории имеет мало общего с тем, что мы наблюдаем, изучая, как на самом деле устроена экономическая жизнь в реальных сообществах и каков характер рыночных отношений почти везде, – мы скорее обнаружим, что все друг другу что-то должны в самых разных формах и что большинство сделок осуществляются без использования денег.

Откуда такое несоответствие?

В каком-то смысле объяснение лежит на поверхности: древние монеты сохранились до нашего времени, а записи о выдаче кредитов – нет. Но проблема шире. Существование кредита и долга всегда вызывало замешательство у экономистов, потому что невозможно утверждать, что те, кто ссужает деньги, и те, кто берет взаймы, действуют исходя исключительно из «экономических» мотивов (например, что заем чужаку и заем свояку – одно и то же). Поэтому историю денег нужно начинать с описания воображаемого мира, в котором кредиты и долги полностью отсутствуют. Прежде чем применять антропологические методы для воссоздания подлинной истории денег, мы должны понять, почему неверна общепринятая точка зрения.

Как правило, экономисты выделяют три функции денег: средство обмена, единица исчисления и средство сбережения. Первая из них во всех экономических учебниках признается основной. Вот типичный образец из книги «Экономика» (Case, Fair, Gärtner, and Heather, 1996):

Деньги жизненно необходимы для функционирования рыночной экономики. Представьте себе, какой бы была жизнь без них. Альтернативой денежной экономики является меновая торговля, в условиях которой люди напрямую обменивают товары и услуги на другие товары и услуги, вместо того чтобы вести обмен посредством денег.

Как работает система меновой торговли? Предположим, что вы хотите на завтрак круасаны, яйца и апельсиновый сок. Вместо того чтобы купить эти вещи в магазине за деньги, вам придется найти кого-нибудь, у кого есть эти продукты и кто хочет их обменять. У вас тоже должно быть что-то, что хотят булочник, поставщик апельсинового сока и продавец яиц. Если у вас есть карандаши, но они не нужны ни булочнику, ни поставщику сока, ни продавцу яиц, то они вам никак не помогут.

Система меновой торговли требует двойного совпадения потребностей людей, которые хотят совершить обмен. Иными словами, для обмена я не просто должен найти кого-то, у кого есть то, что я хочу, – этот человек еще и должен хотеть получить то, что есть у меня. Когда ассортимент товаров для обмена невелик, как это бывает в относительно просто устроенных экономиках, то найти кого-то, с кем можно обменяться товарами, несложно, и поэтому в них часто прибегают к меновой торговле[1].

Это последнее утверждение спорно, но сформулировано оно так неясно, что опровергнуть его было бы нелегко.

В сложно устроенном обществе, где есть много товаров, прямой обмен требует слишком больших усилий. Попробуйте найти людей, которые продают все то, что вы обычно покупаете в магазине, и которые хотят получить товары, которыми вы предлагаете им обменяться.

Некое установленное средство обмена (или средство платежа) полностью устраняет проблему двойного совпадения потребностей[2].

Важно подчеркнуть, что это представляется не как нечто действительно происходящее, а как отвлеченное от реальности упражнение. «Чтобы понять, что обществу выгодно иметь средство обмена, – пишут Бегг, Фишер и Дорнбух (Economics, 2005), – представьте себе экономику, основанную на меновой торговле». «Представьте себе, как трудно вам бы пришлось сегодня, – пишут Маундер, Майерс, Уолл и Миллер (Economics Explained, 1991), – если бы вы должны были обменивать ваш труд непосредственно на продукт труда другого человека». «Представьте, – пишут Паркин и Кинг (Economics, 1995), – что у вас есть петухи, а вы хотите розы»[3]. Примеры можно приводить до бесконечности. Почти каждый современный учебник по экономике формулирует проблему именно так. Мы знаем, отмечают они, что в истории было время, когда денег не было. Как это выглядело? Давайте представим себе приблизительно такую же экономику, как сегодня, но только без денег. Это было бы очень неудобно! Разумеется, люди должны были изобрести деньги из соображений эффективности.

Для экономистов история денег всегда начинается с воображаемого мира меновой торговли. Только вот как его локализовать во времени и пространстве: мы говорим о пещерных людях, жителях островов в Тихом океане или американском фронтире? Экономисты Джозеф Стиглиц и Джон Дриффил в своем учебнике переносят нас в воображаемый город в Новой Англии или на Среднем Западе:

Представим себе старомодного фермера, который в своем маленьком городке обменивается продуктами с кузнецом, портным, бакалейщиком и доктором. Однако для того, чтобы простой обмен работал, их потребности должны совпадать… У Генри есть картошка, а он хочет ботинки, у Джошуа есть лишняя пара ботинок, и ему нужна картошка. Обмен может сделать их обоих счастливее. Но если у Генри есть дрова, а Джошуа они не нужны, то для того, чтобы ему выменять у Джошуа ботинки, им придется найти других людей и совершить многосторонний обмен. Деньги позволяют сделать многосторонний обмен намного проще. Генри продает свои дрова кому-то еще за деньги, которые использует для покупки ботинок у Джошуа[4].

Опять мы попадаем в выдуманную страну, где все, как у нас, только вот деньги куда-то исчезли. В результате получается бессмыслица: кто в здравом уме станет открывать бакалейную лавку в таком месте? И как в нее будут поставляться товары? Неважно, оставим это в стороне. Есть одна простая причина, по которой всякий автор учебника по экономике считает, что должен рассказывать нам одну и ту же историю. Для экономистов эта история самая важная из всех. Именно рассказав ее в судьбоносном 1776 году, Адам Смит, профессор нравственной философии в университете Глазго, положил начало такой дисциплине, как экономика.

Эту историю он взял не с потолка. Еще в 330 году до н. э. Аристотель рассуждал на эту тему в схожем ключе в своем трактате о политике. Сначала, полагал он, семьи должны были сами производить все, что им нужно. Постепенно стала развиваться специализация: одни выращивали зерно, другие делали вино, потом одно обменивалось на другое[5]. Этот процесс, по мнению Аристотеля, и привел к появлению денег. Но Аристотель, так же как и средневековые схоласты, иногда повторявшие эту историю, в детали не вдавался[6].

После открытий Колумба, когда испанские и португальские искатели приключений стали рыскать по миру в поисках новых источников золота и серебра, эти туманные истории исчезли. Никто так и не открыл страну меновой торговли. Большинство путешественников XVI−XVII веков, побывавших в Вест-Индии или Африке, считали, что все общества обязательно располагали собственными формами денег, поскольку во всех обществах есть правительства и все правительства выпускают деньги[7].

Однако Адам Смит вознамерился опровергнуть общепринятые в его эпоху представления. Прежде всего, он оспорил положение о том, что деньги создаются правительствами. В этом Смит был интеллектуальным наследником либеральной традиции в духе Джона Локка, считавшего, что правительство рождается из необходимости защищать частную собственность и действует лучше всего тогда, когда пытается ограничить себя выполнением одной этой функции. Смит развил эту точку зрения, заявив, что собственность, деньги и рынки не только существовали до политических институтов, но и служили первоосновой человеческого общества. Из этого вытекало, что раз правительство не должно вмешиваться в денежные дела, то ему следует ограничиться лишь обеспечением устойчивости монеты. Лишь на основании этого аргумента он смог утверждать, что экономика является отдельной сферой научных изысканий со своими принципами и законами, а значит, отличается, допустим, от этики или политики.

Утверждение Смита стоит разобрать подробно, потому что, на мой взгляд, оно является основополагающим мифом экономической науки.

Сначала Смит задается вопросом: а что, собственно говоря, лежит в основе экономической жизни? Это «некоторая склонность человеческой природы… склонность к мене, торговле, к обмену одного предмета на другой». У животных ее нет. «Никому, – замечает Смит, – никогда не приходилось видеть, чтобы собака сознательно менялась костью с другой собакой»[8]. Однако люди, оказавшись предоставлены сами себе, неизбежно начнут обмениваться вещами и сравнивать их. Этим люди и занимаются. Даже логика и беседа представляют собой лишь формы обмена, и в них, как и во всем прочем, люди всегда будут стремиться к собственной выгоде[9].

Эта тяга к обмену, в свою очередь, приводит к разделению труда, которому человечество обязано всеми своими достижениями и самим появлением цивилизации. Здесь изложение переносится в еще одну из далеких воображаемых стран экономистов: она похожа на нечто среднее между землями, населенными североамериканскими индейцами, и территорией, где проживают кочевники-скотоводы Центральной Азии[10]:

В охотничьем или пастушеском племени один человек изготавливает, например, луки и стрелы с большей быстротой и ловкостью, чем кто-либо другой. Он часто выменивает их у своих соплеменников на скот или дичь; в конце концов он видит, что может таким путем получать больше скота и дичи, чем если сам будет заниматься охотой. Соображаясь со своей выгодой, он делает из выделки луков и стрел свое главное занятие и становится таким образом своего рода оружейником. Другой выделяется своим умением строить и покрывать крышей маленькие хижины или шалаши. Он привыкает помогать в этой работе своим соседям, которые вознаграждают его таким же способом – скотом и дичью, пока наконец он не признает выгодным для себя целиком отдаться этому занятию и сделаться своего рода плотником. Таким же путем третий становится кузнецом или медником, четвертый – кожевником или дубильщиком шкур и кож, главных частей одежды дикарей.

Только тогда, когда появляются опытные изготовители луков, строители вигвамов и т.д., люди начинают видеть в этом проблему. Обратите внимание, как посредством множества приведенных примеров происходит плавный переход от воображаемых дикарей к лавочникам из мелких городков.

Но когда разделение труда только еще начинало зарождаться, эта возможность обмена часто должна была встречать очень большие затруднения. Предположим, что один человек обладал большим количеством определенного продукта, чем сам нуждался в нем, тогда как другой человек испытывал в нем недостаток. Поэтому первый охотно отдал бы часть этого излишка, а второй охотно приобрел бы его. Но если последний в данный момент не имел бы ничего такого, в чем нуждается первый, то между ними не могло бы произойти никакого обмена. Мясник имеет в своей лавке больше мяса, чем сам может потребить, а пивовар и булочник охотно купили бы каждый часть этого мяса; они не могут ничего предложить ему в обмен...

(...)

В целях избежания таких неудобных положений каждый разумный человек на любой ступени развития общества после появления разделения труда, естественно, должен был стараться так устроить свои дела, чтобы постоянно наряду с особыми продуктами своего собственного промысла иметь некоторое количество такого товара, который, по его мнению, никто не откажется взять в обмен на продукты своего промысла[11].

Так что каждый неизбежно начнет копить нечто, что, как ему кажется, захотят все, – это парадоксальное следствие, потому что в определенный момент стоимость этого товара начнет не падать (поскольку у каждого он есть), а, наоборот, расти (потому что он превращается в деньги):

Как передают, в Абиссинии обычным средством торговли и обмена служит соль; на берегах Индии таким средством служат раковины особого вида, в Ньюфаундленде – сушеная треска, в Виргинии – табак, в некоторых наших вест-индских колониях – сахар, в некоторых других странах – шкуры или выделанная кожа, и, как мне рассказывали, в настоящее время в Шотландии существует деревня, где рабочий нередко вместо денег приносит в булочную или пивную гвозди[12].

Иногда, по крайней мере в международной торговле, это приводит к использованию драгоценных металлов, которые идеально подходят на роль денег: они долговечны, их удобно перевозить и можно до бесконечности делить на равные доли.

Различные народы пользовались для указанной цели различными металлами. Древние спартанцы употребляли в качестве средства обмена железо, древние римляне пользовались для этого медью; золотом и серебром пользовались все богатые и торговые народы.

(...)

Первоначально, по-видимому, металлы употреблялись для этой цели в слитках, а не в монете...

(...)

Пользование такими слитками металла сопровождалось двумя очень значительными неудобствами: во-первых, трудностью взвешивать металл и, во-вторых, трудностью определения его пробы. По отношению к драгоценным металлам, когда даже ничтожная разница в количестве обусловливает громадную разницу в их стоимости, самое взвешивание с надлежащей точностью требует по крайней мере очень точных весов и гирь. Взвешивание золота в особенности представляет собою очень кропотливую и тонкую операцию...[13]

Легко понять, к чему все это ведет. Использовать металлические слитки неравного размера проще, чем вести меновую торговлю. Но не будет ли еще легче использовать стандартизированные единицы, например штампованные кусочки металла различного достоинства с единообразными обозначениями, гарантирующими их вес и пробу? Конечно, да – так и появилась чеканка монет. Появление чеканки подразумевало участие правительств, ведь именно они, как правило, управляли монетными дворами; но в стандартной версии этой истории правительства играли лишь ограниченную роль: они должны были обеспечивать денежное обращение и делали это, как правило, плохо. На протяжении истории короли беззастенчиво мошенничали, допуская порчу монеты и вызывая тем самым инфляцию и различные политические трудности в том, что изначально было лишь вопросом здравого экономического смысла.

Что характерно, эта история сыграла ключевую роль не только в создании экономической науки, но и в возникновении самой идеи о том, что есть нечто под названием «экономика», действующее по своим собственным правилам и отделенное от нравственной или политической жизни, и что это нечто экономисты могут считать своей сферой деятельности. «Экономика» – это когда мы поддаемся нашей естественной склонности к обмену и торговле. Мы продолжаем торговать и заниматься обменом. И всегда будем. Деньги просто самое эффективное средство для этого.

Такие экономисты, как Карл Менгер и Стенли Джевонс, позже усовершенствовали эту историю, введя в нее различные математические уравнения, которые должны были показать, что случайно собранные вместе люди с самыми разными желаниями в теории могут не только выбрать один товар, который будут использовать в качестве денег, но и создать единую систему цен. В эти уравнения они добавили еще и впечатляющее количество самых разных технических терминов (например, «затруднения» превратились в «операционные издержки»). Однако самое главное в том, что теперь большинство людей считают эту историю воплощением здравого смысла. Мы рассказываем ее детям в учебниках и музеях. Ее знают все. «Однажды была меновая торговля. Это было неудобно. Поэтому люди изобрели деньги. Затем стали развиваться банковское дело и кредит». Все это образует прямолинейную прогрессию, процесс все большего усложнения и абстрагирования, который неотвратимо должен был привести человечество от обмена мамонтовыми бивнями в Каменном веке к фондовым рынкам, хедж-фондам и обеспеченным деривативам[14].

Такое представление царит повсеместно. Везде, где есть деньги, мы сталкиваемся с этой историей. Однажды в городе Аривонимамо, на Мадагаскаре, я удостоился чести взять интервью у Каланоро, крохотного, похожего на привидение, существа, которое один местный медиум якобы держал в сундуке у себя дома. Этот дух принадлежал брату известной в тех краях ростовщицы, ужасной женщине по имени Нордина; честно говоря, я не горел желанием общаться с этим семейством, но некоторые мои друзья меня убедили – в конце концов, это был дух из былых времен. Дух вещал из-за ширмы жутковатым дребезжащим голосом, словно доносившимся с того света. Говорить ему было интересно только о деньгах. Когда весь этот фарс окончательно вывел меня из себя, я спросил: «Так что вы использовали в качестве денег в прежние времена, когда вы еще были живы?»

Таинственный голос немедленно ответил: «Нет, деньги мы не использовали. В прежние времена мы обменивались друг с другом товарами напрямую...»

* * * * *
Так что эта история встречается повсюду. Это миф, лежащий в основе нашей системы экономических отношений. Он настолько прочно утвердился в сознании, даже в таких местах, как Мадагаскар, что большинство людей на планете и представить себе не могут, что деньги могли появиться как-то еще.

Проблема в том, что доказательств, подтверждающих эту историю, нет, зато есть огромное количество фактов, ее опровергающих.

Уже несколько веков исследователи пытаются найти сказочную страну меновой торговли – все безуспешно. Адам Смит приписал свою историю аборигенам Северной Америки (другие предпочитали Африку или Тихий океан). Можно было бы сказать, что по крайней мере во времена Смита в шотландских библиотеках не было надежной информации об экономических системах американских индейцев. Но в середине XIX века Льюис Генри Морган опубликовал свое описание Лиги ирокезов, в котором четко показал, что основным экономическим институтом ирокезов были длинные дома, где складировалась большая часть товаров, распределявшихся затем женскими советами, – никто никогда не обменивал наконечники стрел на куски мяса. Экономисты просто игнорировали эту информацию[15]. Например, Стенли Джевонс, написавший в 1871 году книгу, которую стали считать классическим исследованием о происхождении денег, брал примеры прямо из труда Смита – у него индейцы тоже обменивали оленину на лосятину и бобровые шкуры – и не использовал современные ему описания жизни индейцев, которые доказывали, что Смит это просто выдумал. Приблизительно в то же время миссионеры, искатели приключений и колониальные администраторы блуждали по всему миру, многие из них с книгой Смита в руках, в надежде найти страну меновой торговли. Никому это не удалось. Они обнаружили бесчисленное количество экономических систем. Но до сегодняшнего дня никто не сумел найти край, где стандартная форма экономических сделок между соседями выражалась бы формулой «за эту корову я дам тебе двадцать кур ».

Кэролин Хамфри из Кембриджского университета в своей исчерпывающей работе о меновой торговле приходит к однозначному выводу: «Не было описано ни одного случая бартерной экономики в чистом виде и появления на ее основе денег; все имеющиеся у нас этнографические данные свидетельствуют о том, что такого никогда не было»[16].

В то же время все это вовсе не означает, что меновой торговли не существует или что ее не ведут люди, которых Смит назвал бы «дикарями». Это лишь означает, что ее почти никогда не ведут между собой односельчане, как думал Смит. Обычно такой обмен происходит между чужаками или даже врагами. Начнем с индейцев намбиквара, живущих в Бразилии. Они соответствуют всем необходимым критериям: это простое общество со слаборазвитым разделением труда, состоящее из небольших групп, каждая из которых насчитывает не больше сотни человек. Иногда, когда одна группа замечает неподалеку костры, разведенные другой, она отправляет посланников с предложением совершить обмен. Если оно принимается, мужчины первой группы прячут женщин и детей в лесу, а затем приглашают мужчин второй группы на свою стоянку. У каждой группы есть вождь; когда все собираются вместе, каждый вождь произносит формальную речь, в которой восхваляет чужую группу и принижает свою. Отложив оружие в сторону, те и другие поют и танцуют вместе – хотя танец имитирует боевое столкновение. Затем представители обеих сторон сходятся вместе и начинается торговля:

Если человек хочет получить какой-то предмет, он хвалит его, подчеркивая его красоту. Если владелец высоко ценит свою вещь и хочет получить много в обмен, то он не говорит, что она ценна, а, напротив, утверждает, что она нехороша, и показывает, что хочет оставить ее себе. «Это плохой топор, он очень старый, он затупился», – скажет он о своем топоре, который понравился другому.

Торг ведется в раздраженном тоне до тех пор, пока стороны не приходят к соглашению. Когда оно достигнуто, каждый выхватывает предмет из рук другого. Если один согласился отдать ожерелье, то другой должен не просто взять его, а отнять, показав силу. Споры, часто переходящие в потасовки, происходят тогда, когда одна из сторон действует торопливо и хватает предмет до того, как завершается торг[17].

Все заканчивается большим пиром, на который приходят и женщины, но это тоже может вызвать проблемы, потому что в праздничной обстановке, под звуки музыки их могут начать соблазнять[18]. Иногда это приводит к конфликтам на почве ревности и даже к убийствам.

Получается, что, несмотря на элементы праздника, меновая торговля велась между людьми, которые могли быть врагами и находились в шаге от полноценного конфликта; и, если верить этнографам, в случаях, когда одна из сторон считала, что ее обхитрили, это легко могло привести к настоящей войне.

Теперь перенесемся на другой край Земли – в Западный Арнемленд, в Австралию. Живущий здесь народ гунвингу известен тем, что проводит со своими соседями ритуалы церемониального обмена под называние дзамалаг. Здесь угроза применения насилия выражена намного слабее – отчасти потому, что ситуация облегчается наличием системы кровнородственных связей, которая охватывает весь регион: никому не дозволяется жениться на представительницах своей родственной секции или заниматься с ними сексом вне зависимости от того, откуда они. Но любой человек из другой секции может быть потенциальным партнером. Таким образом, для мужчины даже в общинах, проживающих далеко от его собственной, контакты с одной половиной женщин строго запрещены, а с другой – допустимы. Регион также объединяет местная специализация: у каждого племени есть свой товар, которым оно обменивается с другими племенами.

Ниже я привожу выдержку из описания дзамалага, которое в 1940-х годах дал антрополог Рональд Берндт.

Здесь обмен тоже начинается тогда, когда, после первоначальных переговоров, чужаков приглашают на главную стоянку хозяев. В данном конкретном случае гости славились своими «ценными зазубренными копьями», а хозяева располагали хорошей европейской одеждой. Сначала группа гостей, состоящая из мужчин и женщин, вступает на танцевальную площадку стоянки, или в «круг», и трое из них начинают развлекать хозяев музыкой. Двое мужчин поют, а третий аккомпанирует им на диджериду. Вскоре приходят женщины принимающей стороны и нападают на музыкантов:

Мужчины и женщины встают и начинают танцевать. Дзамалаг завязывается тогда, когда две женщины гунвингу из родственной секции, противоположной той, к которой относятся певцы, «дают им дзамалаг»: они дарят каждому мужчине какой-нибудь предмет одежды, ударяют его или касаются и увлекают на землю, называя его своим дзамалаг-мужем и заигрывая с ним. Затем другая женщина из секции, противоположной той, к которой принадлежит мужчина, играющий на трубе, дает ему одежду, ударяет и заигрывает с ним.

Это кладет начало дзамалагу. Гости сидят спокойно, пока женщины из противоположной родственной секции подходят к ним, дают одежду, ударяют их и склоняют к соитию; в обстановке веселья, подбадриваемые аплодисментами, они позволяют себе любые вольности с мужчинами, пока продолжаются пение и танцы. Женщины пытаются развязать набедренные повязки мужчин или коснуться их пениса и увести их за пределы «круга», чтобы совокупиться с ними. Мужчины, делая вид, что сопротивляются, удаляются со своими дзамалаг-партнершами и совокупляются с ними в кустах подальше от огней, что освещают танцоров. Они могут дать женщинам табак или бусы. Когда женщины возвращаются, они отдают часть этого табака своим мужьям, которые побуждали их принять участие в дзамалаге. Мужчины, в свою очередь, расплачиваются табаком со своими дзамалаг-партнершами[19].

Выходят новые певцы и музыканты, на них снова набрасываются, а потом увлекают в кусты; мужчины призывают своих жен «не скромничать» и подтвердить репутацию гунвингу как радушных хозяев; они и сами проявляют инициативу по отношению к женам гостей, предлагают им одежду, ударяют их и уводят в кусты. Бусы и табак переходят из рук в руки. Наконец, когда все участники совокупились хотя бы по одному разу и гости остались довольны приобретенной одеждой, женщины прекращают танец и встают в два ряда; гости выстраиваются в линию, чтобы отплатить им.

Затем мужчины-гости из одной родственной секции танцуют перед женщинами из противоположной секции, чтобы «дать им дзамалаг». Они держат наперевес [A1] копья с лопатообразными наконечниками и делают вид, что вонзают их в женщин, но на деле лишь ударяют их наконечниками плашмя. «Мы не будем вас пронзать, ибо мы уже пронзили вас своими пенисами». Они дарят копья женщинам. Затем мужчины-гости из другой родственной секции проделывают те же действия с женщинами из противоположной им секции и дают им копья с зазубренными наконечниками. Этим церемония завершается, после чего следуют щедрая раздача еды[20].

Очень яркий пример, но именно такие случаи показательны. Благодаря относительно дружеским отношениям между народами, соседствующими друг с другом в Западном Арнемленде, гунвингу удается преобразовать все элементы меновой торговли намбиквара (музыка и танцы, потенциальная враждебность, сексуальная интрига) в своего рода праздничную игру. Возможно, она не лишена опасностей, зато, как подчеркивает этнолог, все участники считают ее отличным развлечением.

У всех подобных случаев меновой торговли есть общая черта: они представляют собой встречи с чужаками, которые никогда не повторятся, а значит, не будет и каких-либо постоянных отношений. Именно поэтому прямой обмен здесь наиболее уместен: каждая сторона выменивает то, что хочет, и уходит. Все это становится возможным благодаря установлению контакта через совершение коллективных действий, приносящих удовольствие: через музыку и танцы, с которых обычно начинается празднество, всегда служащее прологом к торговле. Затем завязывается собственно торг, в котором обе стороны проявляют скрытую враждебность, неизбежно присутствующую во всяком обмене материальными предметами между чужаками, и в котором ни у одной из сторон нет причин не получить выгоду за счет другой посредством мнимой агрессии; хотя в случае с индейцами намбиквара, у которых формы установления контакта очень ограниченны, мнимая агрессия постоянно грозит перерасти в настоящую. Гунвингу, с их более легким отношением к сексуальности, проявили изобретательность и объединили в одно целое агрессию и коллективные действия, приносящие удовольствие.

А теперь вспомните фразы из учебников по экономике: «Представьте себе общество без денег», «Представьте себе экономику, основанную на меновой торговле». Эти примеры со всей очевидностью доказывают одно: воображение у большинства экономистов очень ограниченно[21].
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 28 май 2018, 08:12

продолжение(в один пост всё не уместилось):
Скрытый текст: :
Почему? Проще всего ответить так: потому, что для самого существования дисциплины под названием «экономика», которая стремится в первую очередь выяснить, как люди пытаются заключить наиболее выгодное соглашение по обмену ботинок на картошку или одежды на копья, нужно допустить, что такой обмен не имеет ничего общего с войной, страстями, приключениями, тайнами, сексом или смертью. Экономика проводит между различными сферами человеческого поведения разграничение, которого просто не существует у народов вроде гунвингу или намбиквара. Это разграничение, в свою очередь, становится возможным благодаря весьма специфическим институционным механизмам вроде юристов, тюрем и полиции, которые следят за тем, чтобы люди, не особо друг друга любящие и не заинтересованные в развитии каких-либо долгосрочных отношений, а просто стремящиеся захватить максимальное количество чужой собственности, все же удерживались от того, чтобы давать волю рукам (т.е. красть). Ну а это позволяет нам предположить, что жизнь четко разделена на сферу рынка, куда мы ходим за покупками, и «сферу потребления», к которой относятся наше увлечение музыкой и стремление к праздникам и к флирту. Иными словами, идея, из которой исходят все учебники по экономике и в распространении которой Адам Смит сыграл такую важную роль, стала столь важной частью общепринятых представлений, что мы с трудом можем себе вообразить, что все может быть иначе.

Из приведенных нами примеров становится ясно, почему обществ, основанных на меновой торговле, не бывает. Такое общество могло бы существовать, только если каждый был бы в шаге от того, чтобы вцепиться в глотку другому; постоянно был бы готов нанести удар, но всякий раз воздерживался бы от этого. Меновая торговля действительно иногда ведется между людьми, которые не считают друг друга чужаками, но эти люди легко могли бы ими быть, поскольку не испытывают по отношению друг к другу ни ответственности, ни взаимного доверия и не желают развивать долгосрочные отношения. Например, пуштуны Северного Пакистана славятся своим радушием и гостеприимством. Меновая торговля здесь ведется между людьми, не связанными узами гостеприимства (или родства, или чего-либо еще):

Излюбленной формой обмена является меновая торговля, или адал-бадал (давать-брать). Люди всегда готовы обменять какую-нибудь свою вещь на что-нибудь получше. Часто обмениваются подобными вещами: радиоприемниками, солнечными очками, часами. Однако обмен может вестись и несхожими предметами, например за велосипед могут дать двух ослов. Адал-бадал никогда не ведется между родственниками, что позволяет участникам получить удовольствие от выгодного для себя обмена. Человек, который считает, что совершил хорошую сделку, гордится и хвастается этим. Если обмен оказался невыгодным, то незадачливый участник сделки пытается от нее отказаться или, в случае неудачи, сбыть некачественный предмет тому, кто этого не подозревает. Лучший партнер по адал-бадалу – тот, что живет далеко и потому вряд ли будет жаловаться[22].

Такими беззастенчивыми мотивами руководствуются не только в Центральной Азии. Они часть самой природы меновой торговли; именно этим объясняется, что за одно-два столетия до эпохи Смита английские слова «мена» («truck») и «меновая торговля» («barter»), равно как и их эквиваленты во французском, испанском, немецком, голландском и португальском языках, дословно означали «обман, мошенничество или надувательство»[23]. Обменивают напрямую одну вещь на другую, стремясь при этом получить максимальную выгоду от сделки, тогда, когда имеют дело с людьми, которых вряд ли увидят когда-либо еще. Почему бы не обхитрить такого человека? Если же ты заботишься о ком-то, будь то сосед или друг, и хочешь вести дела с ним открыто и честно, то ты неизбежно будешь также принимать во внимание его личные потребности, желания и положение. Даже если ты обмениваешься с ним вещами, то постараешься представить это в виде подарка.

* * * * *
Чтобы объяснить, что я имею в виду, вернемся к учебникам по экономике и к проблеме «двойного совпадения потребностей». Мы оставили Генри, когда ему была нужна пара ботинок, а дома у него завалялось всего несколько картофелин. У Джошуа была лишняя пара ботинок, но картошка ему была не нужна. Деньги еще не изобретены, и у них возникла проблема. Как они поступят?

Прежде всего мы должны узнать немного больше о Джошуа и Генри. Кто они? Связывает ли их что-либо? Если да, то что? Видимо, они живут в небольшом поселке. У двух человек, всю жизнь живущих в одном и том же поселке, должна быть сложная история взаимоотношений. Кто они друг другу – приятели и друзья или соперники, союзники или враги либо все сразу вместе?

Авторы исходного примера, очевидно, имеют в виду двух соседей, приблизительно равных по социальному статусу, не очень тесно связанных друг с другом, но находящихся в дружеских отношениях, – т.е. ситуация максимально близка к нейтральному равенству. Но это еще ни о чем не говорит. Например, если бы Генри жил в ирокезском длинном доме и ему были бы нужны ботинки, Джошуа не стал бы даже заходить туда; он просто упомянул бы об этом в разговоре с женой, которая обсудила бы вопрос с другими матронами, взяла бы необходимые материалы на общем складе длинного дома и сшила бы ему обувь сама. Или же, чтобы сценарий соответствовал тому, что описывается в учебниках по экономике, мы должны поместить Джошуа и Генри в маленькую общину вроде группы намбиквара или гунвингу:

СЦЕНАРИЙ 1

Генри подходит к Джошуа и говорит: «Отличные ботинки!» Джошуа отвечает: «Не так уж они хороши, но, раз они тебе нравятся, бери». Генри берет ботинки. Картошка Генри в разговоре не упоминается, поскольку обе стороны прекрасно знают, что, если у Джошуа закончится картошка, Генри ему ее даст и так.

Вот и все. Конечно, в этом случае не ясно, как долго ботинки будут находиться у Генри. Это может зависеть от того, насколько они красивы. Если это обычная обувь, то дело на этом может и кончиться. Если же они уникальны или очень красивы, то они могут начать переходить из рук в руки. Есть один известный рассказ о том, как Джон и Лорна Маршаллы, изучавшие бушменов пустыни Калахари в 1960-х годах, однажды дали нож одному из своих лучших информаторов. Потом они уехали, а когда вернулись год спустя, то обнаружили, что за это время практически каждый член группы успел побывать владельцем ножа. С другой стороны, мои арабские друзья подтверждают, что в менее эгалитарном обществе это обычный прием, чтобы получить то, что хочется. Если другу нравится твой браслет или кольцо, то считается, что ты должен тут же сказать: «Возьми его»; но, если ты хочешь оставить его у себя, ты всегда можешь сказать: «Красивый, правда? Это подарок».

Однако, судя по всему, авторы учебника имели в виду сделку, носящую более безличный характер. Они представляют себе двух глав патриархальных семейств, поддерживающих хорошие отношения и располагающих собственными запасами. Возможно, они живут в одном из шотландских сел, где также есть мясник и пекарь из примеров Адама Смита, или в колониальном поселении в Новой Англии. С той лишь поправкой, что о деньгах они никогда не слышали. Конечно, это чистая фантазия, но давайте посмотрим, что из этого получится:

СЦЕНАРИЙ 2

Генри подходит к Джошуа и говорит: «Отличные ботинки!» Или – придадим этой истории более реалистичный вид – жена Генри болтает с супругой Джошуа и намеренно роняет фразу о том, что ботинки Генри просят каши.

Это доходит до ушей Джошуа, который на следующий день предлагает Генри в подарок лишнюю пару своих ботинок, настаивая на том, что это просто дружеский жест. Ничего взамен ему, разумеется, не нужно.

Неважно, насколько искренне Джошуа это говорит. Своим поступком Джошуа оказывает услугу, и Генри теперь будет ему обязан.

Как Генри отплатит Джошуа? Для этого есть бесконечное количество возможностей. Возможно, Джошуа действительно нужна картошка. Выждав какое-то время, Генри дает ему ее, настаивая на том, что это просто подарок. Или сейчас Джошуа картошка не нужна и Генри ждет до тех пор, пока она ему понадобится. Или же год спустя Джошуа решит устроить банкет и, прогуливаясь однажды у скотного двора Генри, скажет: «Отличная свинья...»

В любом из этих сценариев проблема «двойного совпадения потребностей», о которой так часто идет речь в учебниках по экономике, просто-напросто исчезает. У Генри может не быть того, что Джошуа нужно сейчас. Но если они соседи, то через какое-то время ему понадобится что-то, что есть у Генри[24].

Это, в свою очередь, означает, что упоминаемая Смитом необходимость складировать предметы, которые все готовы принять в качестве оплаты, тоже исчезает, а с ней пропадает и необходимость изобретать деньги. Как и во многих современных мелких общинах, каждый просто ведет учет того, кто что и кому должен.

Здесь есть одна большая концептуальная проблема, которую внимательный читатель, возможно, заметил. Генри «чем-то обязан Джошуа ». Чем именно? Как можно измерить оказанную услугу? На основе чего можно сказать, что стоимость такого-то количества картошки или свиньи таких-то размеров более или менее соответствует стоимости пары ботинок? Ведь даже если все это остается лишь грубым приближением, должен быть какой-нибудь способ, чтобы установить, что икс приблизительно равен игреку, или немного лучше, или хуже. Не подразумевает ли это, что должно существовать что-то похожее на деньги, выполняющее хотя бы функцию единицы измерения, при помощи которой можно сравнить стоимость различных предметов?

В экономиках дарения есть довольно примитивный способ решения этой проблемы. Устанавливается ряд классификационных категорий для типов вещей. Свиньи и обувь могут считаться предметами приблизительно равного статуса: ими можно легко обмениваться. Коралловое ожерелье совсем другое дело; за него нужно давать другое ожерелье или по крайней мере другой ювелирный предмет – антропологи обычно называют это установлением различных «сфер обмена»[25]. Это до некоторой степени упрощает ситуацию. Когда меновая торговля между различными культурами приобретает регулярный характер, она, как правило, ведется в соответствии со схожими принципами: есть определенные виды вещей, которые обмениваются на другие (например, одежда на копья). Это облегчает процесс выработки традиционных эквивалентов, однако не решает проблему появления денег, а лишь усложняет ее. Зачем складировать соль, золото или рыбу, если их можно обменять только на определенные вещи и ни на какие другие?

На самом деле есть все основания полагать, что меновая торговля – феномен, который вовсе не существовал в древние времена, а получил распространение лишь в относительно недавнем прошлом. В большинстве известных нам случаев он действительно имеет место между людьми, привыкшими к использованию денег, но по тем или иным причинам не имеющими к ним доступа. Сложные системы обмена часто возникают после краха национальных экономик: так было в России в 1990-е годы и в Аргентине в 2002 году, когда в первом случае рубли, а во втором – доллары просто исчезли[26]. Иногда в таких условиях могут возникать определенные виды денег: например, известно, что в лагерях для военнопленных и во многих тюрьмах заключенные использовали в качестве таковых сигареты, к вящей радости профессиональных экономистов. Но в данном случае мы снова говорим о людях, которые привыкли к деньгам и теперь вынуждены без них обходиться, – это ровно та вымышленная ситуация из учебников по экономике, с которой я начал[27].

Чаще проблема решается путем введения какой-либо кредитной системы. Судя по всему, это произошло, когда значительная часть Европы «обратилась к меновой торговле» после крушения Римской империи, а затем снова стала распадаться на части после заката империи Каролингов. Люди продолжали вести расчеты в старой имперской монете, хотя уже и не использовали ее[28]. Точно так же пуштуны, которые любят менять велосипеды на ослов, вряд ли незнакомы с использованием денег. Деньги существовали в этой части мира на протяжении тысяч лет. Они просто предпочитают прямой обмен между равными по статусу людьми – в данном случае потому, что считают его более достойным мужчин занятием[29].

Примечательно, что даже в примерах Адама Смита, где рыба, гвозди и табак используются в качестве денег, происходит то же самое. После издания «Богатства народов» ученые исследовали большинство таких случаев и обнаружили, что почти в каждом из них люди, участвовавшие в обмене, имели привычку использовать деньги и на самом деле использовали их в качестве расчетной единицы[30]. Возьмем пример сушеной трески, которая предположительно использовалась в качестве денег в Ньюфаундленде. Как отмечал британский дипломат А. Митчел-Иннес почти столетие назад, описание Смита – действительно иллюзия, созданная простым предоставлением кредита:

На ранних этапах рыбного промысла в Ньюфаундленде не было постоянного европейского населения. Рыбаки приезжали сюда только на рыболовный сезон, а те, кто не был рыбаком, были торговцами, которые покупали сушеную рыбу и торговали предметами, в которых нуждались рыбаки. Последние продавали торговцам свой улов по рыночной цене в фунтах, шиллингах и пенсах, а взамен получали кредит в расчетных книгах торговцев, при помощи которого оплачивали свои покупки. Остававшиеся задолженности торговцев перед рыбаками оплачивались посредством платежных поручений в Англии или во Франции[31].

То же самое происходило в шотландской деревне. Никто не приходил в местный паб, не швырял на стойку кровельный гвоздь и не требовал за него пинту пива. Наниматели во времена Смита часто не располагали монетами для оплаты труда своих рабочих; зарплаты могли задерживаться по году и более; поэтому допускалось, чтобы работодатели отдавали им часть своих собственных товаров или остатки рабочих материалов, дрова, ткани, веревки и т.д. Гвозди, по сути дела, были процентами по долгу нанимателей перед рабочими. Когда ситуация позволяла, работодатели приходили в паб с записной книжкой и сумкой с гвоздями, чтобы погасить часть долга. Закон, разрешивший использовать в Виргинии табак в качестве платежного средства, видимо, представлял собой попытку плантаторов вынудить местных купцов принимать их товар в качестве уплаты кредита во время сбора урожая. Закон действительно заставил всех виргинских купцов превратиться в посредников в табачном бизнесе, хотели они того или нет; точно так же купцам Вест-Индии пришлось начать торговать сахаром, поскольку именно им расплачивались по своим долгам все их наиболее состоятельные клиенты.

Так что изначально люди изобретали кредитные системы потому, что настоящих денег – золотых и серебряных монет – не хватало. Но самый сильный удар по общепринятой версии экономической истории нанесла расшифровка сначала египетских иероглифов, а затем клинописи Месопотамии, расширившая горизонт научных знаний о письменной истории почти на три тысячелетия, от времен Гомера (около 800 года до н. э.), до которых она доходила в эпоху Смита, приблизительно до 3500 года до н. э. Эти тексты показали, что кредитные системы такого рода появились на тысячи летраньше, чем чеканка монет.

О месопотамской системе мы располагаем более полной информацией, чем о египетской системе времен фараонов (похожей на месопотамскую), китайской системе эпохи Шан (о которой мы знаем мало) или системе цивилизации долины Инда (о которой мы вообще ничего не знаем). Как часто бывает, о Месопотамии мы много знаем потому, что большинство клинописных табличек касалось финансовых вопросов.

В шумерской экономике доминировали крупные дворцовые и храмовые комплексы. Зачастую в них работали тысячи человек: священники и чиновники, ремесленники, трудившиеся в мастерских комплексов, скотоводы и крестьяне, обрабатывавшие обширные земельные владения, которые принадлежали дворцам и храмам. Даже несмотря на то, что древний Шумер был раздроблен на множество независимых городов-государств, ко времени, когда над месопотамской цивилизацией поднимается занавес истории, а именно к 3500 году до н. э., храмовые управители, по-видимому, уже разработали единообразную систему учета – ее элементами мы пользуемся до сих пор, ведь именно шумерам мы обязаны такими понятиями, как дюжина или 24-часовой день[32]. Базовой денежной единицей был серебряный сикель. Его вес был равен одному гуру, или бушелю ячменя. Сикель делился на 60 минут, каждая из которых соответствовала одной порции ячменя: поскольку месяц состоял из 30 дней, то каждый храмовый работник ежедневно получал по две порции ячменя. Легко заметить, что «деньги» в данном случае не являются продуктом торговых сделок. Они были созданы бюрократами для того, чтобы отслеживать использование ресурсов и распределять вещи.

Храмовые бюрократы использовали эту систему, чтобы устанавливать размер долгов (рент, сборов, займов и т.д.) в серебре. Серебро, собственно, и было деньгами. И оно действительно обращалось в виде необработанных брусков, или в «слитках», по определению Смита[33]. В этом он был прав. Но это единственное, в чем он был прав. Обращение серебра было довольно ограниченным. В основном оно оседало в храмовых и дворцовых сокровищницах, причем часть его тщательно хранилась в одном и том же месте на протяжении тысяч лет. Было бы довольно просто стандартизировать слитки, штамповать их и создать какую-нибудь надежную систему, которая гарантировала бы их пробу. Технологии для этого были. Но никто в этом не видел особой необходимости. Одна из причин заключалась в том, что, хотя долги исчислялись в серебре, они не должны были выплачиваться серебром – их могли выплачивать вообще чем угодно. Крестьяне, которые были должны денег храму, или дворцу, или же какому-нибудь храмовому либо дворцовому чиновнику, долги возвращали в основном ячменем, поэтому установление соотношения серебра к ячменю имело такое значение. Но долг можно было погасить и козами, мебелью или лазуритом. Храмы и дворцы были крупными промышленными центрами и могли найти применение почти всему[34].

На рынках, возникших в городах Месопотамии, цены тоже рассчитывались в серебре, а цены на товары, которые не полностью контролировались храмами и дворцами, колебались в зависимости от соотношения спроса и предложения. Но даже там, как показывают факты, большинство сделок основывалось на кредите. Купцы (которые иногда работали на храмы, а иногда действовали независимо) были из числа тех немногих, кто часто использовал серебро, но даже они совершали большую часть своих сделок в кредит, а обычные люди, покупая пиво у трактирщиц или хозяев постоялых дворов, записывали его на свой счет и во время урожая возвращали долг ячменем или тем, что у них было под рукой[35].

Эти аргументы разносят в пух и прах общепринятую историю о происхождении денег. Редко когда историческая теория оказывалась насколько несостоятельной. Уже в начале XX века имелись все необходимые элементы для того, чтобы полностью переписать историю денег. Основe для этого заложил Митчелл-Иннес – тот самый, чье описание использования трески я цитировал выше – в двух эссе, опубликованных в нью-йоркском «Журнале банковского права» в 1913 и 1914 годах. В них Митчелл-Иннес сухо опроверг ложные представления, на которых зиждилась экономическая история, и высказал мысль о том, что писать нужно историю долга:

Согласно одному из распространенных заблуждений, касающихся торговли, средство для сбережения денег под названием «кредит» было создано в современную эпоху, а до этого все покупки оплачивались наличными, т.е. монетами. Внимательное исследование показывает, что все было ровно наоборот. В прежние времена монеты играли намного меньшую роль в торговле, чем теперь. Количество монет было так ограничено, что их не хватало даже на удовлетворение потребностей королевского дома (Англии в Средние века) и сословий, которые регулярно использовали жетоны разного рода для того, чтобы осуществлять мелкие платежи. Объемы чеканки были столь незначительны, что иногда короли не колеблясь собирали все монеты и переплавляли, при этом торговля продолжала идти своим чередом[36].

Наше устоявшееся представление об истории денег перевернуто с ног на голову. Мы не начинали с меновой торговли, потом изобрели деньги, а затем стали развивать кредитные системы. Все было ровно наоборот. Сначала появились те деньги, которые мы называем виртуальными. Монеты появились намного позже, их распространение было неравномерным, и им так и не удалось полностью вытеснить кредитные системы. А меновая торговля является скорее случайным следствием использования монет или бумажных денег: исторически ее вели люди, которые привыкли к сделкам с наличностью, но по тем или иным причинам не имели к ней доступа.

Любопытно, что эта новая история так и не была написана. Митчелл-Иннеса экономисты опровергать не стали – они его просто игнорировали. История, излагаемая в учебниках, осталась прежней, хотя все факты свидетельствовали о ее ошибочности. Люди продолжают писать истории денег, представляющие собой истории чеканки монет, в которых все повторяется; периоды, когда чеканка практически прекращалась, описываются как времена, когда экономика «возвращалась к меновой торговле», как если бы смысл этой фразы был очевиден, хотя никто на самом деле не знает, что она означает. В результате мы не можем себе представить, как, скажем, в 950 году житель нидерландского города покупал сыр или ложки или нанимал музыкантов на свадьбу своей дочери, и уж тем более, как это все происходило на острове Пемба или в Самарканде[37].

перевод Александра Дунаева

Книга вышла в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства "Гараж" и ООО "Ад Маргинем пресс"

Примечания
[1] Case, Fair, Gärtner, & Heather 1996: 564.

[2] Там же.

[3] Begg, Fischer, and Dornbuch (2005: 384); Maunder, Myers, Wall, and Miller (1991: 310); Parkin & King (1995: 65).

[4] Stiglitz and Driffill 2000: 521.

[5] Аристотель. Политика, I.9.1257. Цит. по Аристотель Сочинения. М.: Мысль. Серия «Философское наследие». Т. 4. 1983.

[6] Не ясно также, действительно ли здесь речь идет о меновой торговле. Аристотель использовал термин “métadosis”, который в его времена обычно означал «дележ» или «распределение». Начиная со Смита он обычно переводится как «меновая торговля», но, как подчеркивал Карл Поланьи (Polanyi 1957а: 93), это не совсем точно передает смысл термина, если только Аристотель не вкладывал в него совершенно новое значение. Исследователи происхождения греческих денег, от Лаума (Laum 1924) до Сифорда (Seaford 2004), подчеркивали, что традиции распределения вещей (например, военной добычи или жертвенного мяса), возможно, сыграли ключевую роль в развитии денежного обращения в Греции. (Критику аристотелевской традиции, предполагающей, что Аристотель говорил о меновой торговле, см. в Fahazmanesh 2006.)

[7] Эту литературу исследует в своих работах Жан-Мишель Серве (Servet 1994, 2001). Он также отмечает, что в XVIII веке такие рассказы вдруг исчезли, а на смену им пришли многочисленные описания примеров «примитивной меновой торговли» в Океании, Африке и обеих Америках.

[8] О богатстве народов I.2.1–2 (здесь и далее используемые автором цитаты из Адама Смита приводятся по русскому изданию: Смит Адам. Исследование о природе и причинах богатства народов / пер В. Афанасьева. М.: Эксмо, 2007. – примеч. пер.). Как мы увидим, этот сюжет, судя по всему, был позаимствован из намного более древних источников.

[9] «Если мы исследуем свойственный человеческому разуму принцип, обуславливающий предрасположенность к обмену, то обнаружим в его основе естественную склонность всякого человека к убеждению. Нам кажется, что такой жест, как предложить другому шиллинг, имеет простое значение, но на самом деле его смысл заключается в том, чтобы предложить другому аргумент в пользу того, чтобы он делал определенные вещи так, как если бы сам был в этом заинтересован». (Лекции по юриспруденции, 56). Интересно отметить, что именно к Смиту восходит предположение о том, что представление об обмене лежит в основе наших умственных функций и проявляется как в языке (обмен словами), так и в экономике (обмен материальными предметами). Многие антропологи относят его к Клоду Леви-Строссу (1963: 296).

[10] Отсылка к скотоводам подразумевает, что речь может идти об иной части мира, но в другом месте его примеры, такие как обмен оленей на бобров, подтверждают, что он имеет в виду леса северо-восточной части Северной Америки.

[11] О богатстве народов I.4.2.

[12] О богатстве народов I.4.3.

[13] О богатстве народов I.4.7.

[14] Мысль об исторической последовательности от меновой торговли к деньгам, а затем к кредиту впервые появилась в лекциях итальянского банкира Бернардо Даванцати (1529−1606; в Waswo, 1996); в теоретическую форму ее облекли немецкие историки экономики. Бруно Хильдебранд (Hildebrand 1864) выделил доисторическую стадию меновой торговли, античную стадию чеканки монет и затем, после возвращения к меновой торговле в Средние века, современную стадию экономики, основанной на кредите. В работах его ученика Карла Бюхера она приобрела свой канонический вид (Bücher 1907). Эта последовательность, ставшая общепризнанной, возникает в подспудной форме в трудах Маркса, в открытую о ней говорит Зиммель – и это несмотря на то, что почти все последующие исторические исследования доказали ее ошибочность.

[15] Хотя эти данные произвели впечатление на многих других. Работа Моргана (1851, 1877, 1881), в которой подчеркивалось существование общинных прав собственности и чрезвычайно важная роль женщин, чьи советы в значительной степени контролировали экономическую жизнь, так впечатлила многих радикальных мыслителей, в том числе Маркса и Энгельса, что те положили ее в основу противоположного мифа о первобытном коммунизме и первобытном матриархате.

[16] Энн Чапмен (Chapman 1980) идет еще дальше, отмечая, что если под меновой торговлей понимать только обмен предметами, не подразумевающий налаживания отношений между людьми, то в таком виде она могла вообще никогда не существовать. См. также Heady 2005.

[17] Levi-Strauss 1943; цит. по: Servet 1982: 33.

[18] Можно представить себе, как велик был соблазн сексуального разнообразия для молодых мужчин и женщин, привыкших проводить почти все свое время в компании дюжины других людей такого же возраста.

[19] Berndt 1951: 161, ср. Gudeman 2001: 124–25, анализ которого довольно близок к моему.

[20] Berndt 1951: 162.

[21] Хотя, как будет показано ниже, неверно говорить о том, что международный бизнес никогда не касается музыки, танцев, пищи, наркотиков, элитной проституции или возможности применения насилия. Примеры, касающиеся последних двух сфер, см. в Perkins 2005.

[22] Lindholm 1982: 116.

[23] Серве (Servet 2001: 20−21) приводит огромное количество таких терминов.

[24] Утверждение столь очевидное, что странно, что его не выдвигали чаще. Насколько мне известно, единственным классическим экономистом, рассматривавшим возможность того, что отсроченные платежи могут сделать меновую торговлю ненужной, был Ральф Хоутри (Hawtrey 1928: 2, цит. по: Einzig 1949: 375). Все остальные безо всяких на то оснований утверждают, что любой обмен даже между соседями должен обязательно принимать форму того, что экономисты имеют обыкновение называть «продажей за наличный расчет».

[25] Bohannan 1955; Barth 1969. cf. Munn 1986, Akin & Robbins 1998. Хорошее изложение этой концепции можно найти в: Gregory 1982: 48–49. Грэгори приводит пример системы, принятой в горных районах Папуа – Новой Гвинеи. Она насчитывает шесть категорий переменных: живые свиньи и казуары – это высшая категория, «подвески из жемчужных раковин, свиные полутуши, каменные топоры, головные уборы из перьев казуара и обручи для волос из раковин каури» – это вторая категория и т.д. Обычные предметы потребления относятся к двум последним категориям, которые состоят соответственно из деликатесов и основных видов овощей.

[26] См. Servet 1998, Humphries 1985.

[27] Классическое исследование на эту тему: Radford, 1945.

[28] Еще начале XVII века старые каролингские обозначения назывались «воображаемыми деньгами» – все упорно продолжали считать, что использовали фунты, шиллинги и пенсы (или ливры, денье и су) в течение последних 800 лет, хотя на протяжении большей части этого периода настоящие деньги выглядели совсем иначе или вовсе не существовали (Einaudi 1936).

[29] Другие примеры меновой торговли, сосуществующей с использованием денег, см. в: Orlove 1986; Barnes & Barnes 1989.

[30] Один из недостатков превращения вашей книги в классическую состоит в том, что люди зачастую проверяют подобные примеры. (Одно из преимуществ − даже если обнаруживается, что вы ошибаетесь, на вас все равно будут ссылаться как на авторитет).

[31] Innes 1913: 378. Далее он отмечает: «Путем нехитрых умозаключений можно прийти к выводу, что основной товар нельзя использовать в качестве денег, поскольку гипотетически средство обмена в равной степени принимается всеми участниками сообщества. Значит, если рыбаки расплачиваются за свои покупки треской, торговцы тоже должны платить им треской за треску, а это очевидный абсурд».

[32] Судя по всему, сначала появились храмы; дворцы, значение которых со временем росло, переняли их административную систему.

[33] Это не выдумки Смита: сегодня такие слитки обозначаются термином «чушка» (например, Balmuth 2001).

[34] Ср. описание египетской системы у Grierson, 1977: 17.

[35] Например, Hudson, 2002: 25, 2004: 114.

[36] Innes, 1913: 381.

[37] Питер Спаффорд в своем монументальном труде «Деньги и их использование в средневековой Европе» (Spufford 1988), сотни страниц которого посвящены золотым и серебряным рудникам, монетным дворам и порче монеты, лишь два или три раза упоминает различные виды свинцовых или кожаных жетонов или мелкие кредитные соглашения, при помощи которых люди совершали подавляющие большинство повседневных сделок. По его словам, об этом «мы почти ничего не знаем» (Spufford 1988: 336). Еще более яркий пример – бирки, которые нам будут часто встречаться: их использование вместо денег было широко распространено в Средние века, но систематических исследований по этому вопросу, особенно за пределами Англии, почти не проводилось.
https://avtonom.org/news/mif-ekonomisto ... enii-deneg
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

NT2
Сообщения: 4562
Зарегистрирован: 30 июл 2014, 12:24

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение NT2 » 28 май 2018, 08:49

Блин, Варуфакис был министром в правительстве СИРИЗА...
Его как-то наши товарищи там поколотить собирались, он буквально за своей женой спрятался, наши плюнули и ушли.
https://www.monitor.bg/bg/a/view/74769- ... 1%82%D0%B8
Мы специально по мейлу расспрашвали об инциденте, бо в сми был разнобой.

Дилетант
Сообщения: 2628
Зарегистрирован: 22 апр 2013, 17:43

Re: Незаметная анархия или будущее в настоящем

Сообщение Дилетант » 28 май 2018, 09:08

Скрытый текст: :
Для анархов министров поколотить - милое дело. :-)
Этика, применённая к истории есть учение о революции. Этика, применённая к государству есть учение об анархии.
Вальтер Беньямин.

Ответить

Вернуться в «Литература»