Интернационалист Бакунин

идеология анархии
Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 11 мар 2017, 16:06

Из "Государственность и анархия" М.Бакунина

".......в 1868, рабочая масса в Германии разделялась на три категории: первая, самая многочисленная, оставалась вне всякой организации. Вторая, также довольно многочисленная, состояла из так называемых "обществ для образования рабочих" (Arbeiterbildungsverein), и, наконец, третья, наименее многочисленная, но зато самая энергическая и самая осмысленная, образовала фалангу лассальянских рабочих под именем "всеобщей партии немецких рабочих" (der deutsche allgemeine Arbeiterverein).
О первой категории говорить нечего. Вторая представляла род федерации маленьких рабочих ассоциаций под непосредственным руководством Шульца-Делича и ему подобных буржуазных социалистов. "Самопомощь" (Selbsthilfe) -- ее лозунг в том смысле, что чернорабочему люду рекомендовалось настойчиво не ожидать для себя ни спасения, ни помощи от государства и правительства, а только от своей собственной энергии. Совет был прекрасный, если бы к нему не было присоединено ложное уверение, что при настоящих условиях общественной организации, при существовании экономической монополии, заедающих рабочие массы, и политического государства, охраняющего эти монополии против народного бунта, для чернорабочего люда возможно освобождение. Вследствие такого заблуждения, а со стороны буржуазных социалистов и вожаков этой партии вполне сознательного обмана, работники, подчиненные их влиянию, должны были систематически устраняться от всех политическо-социальных забот и вопросов о государстве, о собственности и т. д. и, приняв за точку отправления рациональность и законность настоящего строя общества, искать своего улучшения и облегчения посредством устройства кооперативных потребительных, кредитных и производительных товариществ. Для политического же образования Шульце-Делич рекомендовал работникам полную программу партии прогресса, к которой принадлежал сам вместе с товарищами.
В экономическом отношении, как теперь ясно для всех, система Шульца-Делича клонилась прямо к охранению буржуазного мира против социальной грозы; в политическом же она подчиняла окончательно пролетариат эксплуатирующей его буржуазии, у которой он должен оставаться послушным и глупым орудием.
Против такого грубого, двойного обмана восстал Фердинанд Лассаль. Ему было легко разбить экономическую систему Шульца-Делича и показать все ничтожество политической системы. Никто, кроме Лассаля, не умел объяснить и доказать так убедительно немецким работникам, что при настоящих экономических условиях положение пролетариата не только не может уничтожиться, напротив, в силу неотвратимого экономического закона должно и будет каждый год ухудшаться, несмотря на все кооперативные попытки, могущие принести кратковременную, скоропреходящую пользу разве только самому малому числу работников.
Разбивая политическую программу, он доказал, что вся эта мнимо народная политика клонится лишь к укреплению буржуазно-экономических привилегий.
До сих пор мы с Лассалем согласны. Но вот где расходимся с ним и вообще со всеми демократами-социалистами или коммунистами в Германии. В противность Шульце-Деличу, рекомендовавшему работникам искать спасения только в собственной энергии и ничего не требовать и не ждать от государства, Лассаль, доказав им, во-первых, что при настоящих экономических условиях не только их освобождение, но даже малейшее облегчение их участи невозможно, ухудшение же ее необходимо, и, во-вторых, что пока существует буржуазное государство, буржуазные экономические привилегии остаются неприступны,-- пришел к следующему заключению: чтобы достигнуть свободы действительной, свободы, основанной на экономическом равенстве, пролетариат должен овладеть государством и обратить государственную силу против буржуазии в пользу рабочей массы, точно так же, как теперь она обращена против пролетариата в единую пользу эксплуатирующего класса.
Как же овладеть государством? -- Для этого есть только два средства: или политическая революция, или законная народная агитация в пользу мирной реформы. Лассаль, как немец, как еврей, как ученый и как человек богатый, советовал второй путь.
В этом смысле и с этою целью он образовал значительную, преимущественно политическую партию немецких рабочих, организовав ее иерархически, подчинив строгой дисциплине и своей диктатуре, словом, сделал то, что г. Маркс в последние три года хотел сделать в Интернационале. Попытка Маркса вышла неудачна, а попытка Лассаля имела полный успех. Прямою и ближайшею целью партии он поставил всенародную мирную агитацию для завоевания всеобщего права избирательства государственных представителей и властей.
Завоевав это право путем легальной реформы, народ должен будет послать только своих представителей в народный парламент, который рядом декретов и законов обратит буржуазное государство в народное. Первым делом народного государства будет открытие безграничного кредита производительным и потребительным рабочим ассоциациям, которые только тогда будут в состоянии бороться с буржуазным капиталом и в непродолжительное время победят и поглотят его. Когда процесс поглощения совершится, тогда настанет период радикального преобразования общества.
Такова программа Лассаля, такова же и программа социально-демократической партии. Собственно, она принадлежит не Лассалю, а Марксу, который ее вполне высказал в известном "Манифесте Коммунистической партии", обнародованном им и Энгельсом в 1848. Ясный намек находится на нее также в первом "Манифесте Международного общества", написанном Марксом в 1864, в словах: "Первый долг рабочего класса заключается в завоевании себе политического могущества"*, или, как говорится в Ман<ифесте> Комм<унистов>, "первый шаг к революции рабочих должен состоять в возвышении пролетариата на степень господствующего сословия. Пролетариат должен сосредоточить все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, возведенного на степень господствующего сословия"**.
Не ясно ли, что программа Лассаля ничем не отличается от программы Маркса, которого он признавал за своего учителя. В брошюре против Шульца-Делича Лассаль с истинно гениальною ясностью, характеризующею его сочинения, изложив свои основные понятия о социально-политическом развитии новейшего общества, говорит прямо, что эти идеи и даже терминология принадлежат не ему, а г. Марксу, впервые высказавшему и развившему их в своем замечательном, еще не изданном сочинении.
Тем страннее кажется протест г. Маркса, напечатанный после смерти Лассаля во введении к сочинению о "Капитале". Маркс горько жалуется, что его обокрал Лассаль, присвоив его идеи. Протест чрезвычайно странный со стороны коммуниста, проповедующего коллективную собственность и не понимающего, что идея, раз высказанная, перестает быть собственностью лица. Другое дело, если бы Лассаль переписал одну или несколько страниц,-- это было бы воровство и доказательство умственной несостоятельности писателя, не могущего переварить заимствованных идей и воспроизвести собственною умственною работою в самостоятельной форме. Так поступают только люди, лишенные умственных способностей и тщеславно-бесчестные, вороны в павлиньих перьях.
Лассаль был слишком умен и самостоятелен, чтобы ему была нужда прибегать к таким жалким средствам для обращения на себя внимания публики. Он был тщеславен, очень тщеславен, как и подобает еврею, но в то же время он был одарен такими блестящими способностями, что без труда мог удовлетворять требованиям самого изысканного тщеславия. Он был умен, учен, богат, ловок и чрезвычайно смел; был в высшей степени одарен диалектикою, даром слова, ясностью понимания и изложения. В противоположность своему учителю Марксу, который силен в теории, в закулисной или подземной интриге и, напротив, теряет всякое значение и силу на поприще публичном, Лассаль был как бы нарочно создан для открытой борьбы на практическом поле. Диалектическая ловкость и сила логики, возбуждаемые самолюбием, разгоряченным борьбою, заменяло в нем силу страстных убеждений. Он чрезвычайно сильно действовал на пролетариат, но далеко не был человеком народным.
Всею жизнью, обстановкою, привычками, вкусами он принадлежал к высшему буржуазному классу, к так называемой золотой или желтоперчатной молодежи. Конечно, он возвышался над нею головою, царил умом и благодаря этому уму встал во главе немецкого пролетариата. В течение нескольких лет он достиг громадной популярности. Вся либеральная и демократическая буржуазия глубоко его возненавидела; товарищи-единомышленники, социалисты, марксисты и сам учитель Маркс, сосредоточили против него всю силу своей недоброжелательной зависти. Да, они ненавидели его так же глубоко, как и буржуазия; пока он был жив, они не смели высказать ему своей ненависти, потому что он был для них слишком силен.
Мы уже несколько раз высказывали глубокое отвращение к теории Лассаля и Маркса, рекомендующей работникам если не последний идеал, то по крайней мере как ближайшую главную цель -- основание народного государства, которое, по их объяснению, будет не что иное, как "пролетариат, возведенный на степень господствующего сословия".
Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется еще другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству, новому государству. Напр., хотя бы крестьянская чернь, как известно, не пользующаяся благорасположением марксистов и которая, находясь на низшей степени культуры, будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом; или, если взглянуть с национальной точки зрения на этот вопрос, то, положим, для немцев славяне по той же причине станут к победоносному немецкому пролетариату в такое же рабское подчинение, в каком последний находится по отношению к своей буржуазии.
Если есть государство, то непременно есть господство, следовательно, и рабство; государство без рабства, открытого или маскированного, немыслимо -- вот почему мы враги государства.
Что значит пролетариат, возведенный в господствующее сословие? Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? Немцев считают около сорока миллионов. Неужели же все сорок миллионов будут членами правительства? Весь народ будет управляющим, а управляемых не будет. Тогда не будет правительства, не будет государства, а если будет государство, то будут и управляемые, будут рабы.
Эта дилемма в теории марксистов решается просто. Под управлением народным они разумеют управление народа посредством небольшого числа представителей, избранных народом. Всеобщее и поголовное право избирательства целым народом так называемых народных представителей и правителей государства -- вот последнее слово марксистов, так же как и демократической школы, -- ложь, за которою кроется деспотизм управляющего меньшинства, тем более опасная, что она является как выражение мнимой народной воли.
Итак, с какой точки зрения ни смотри на этот вопрос, все приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромного большинства народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые, лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усумниться в этом, тот совсем не знаком с природою человека.
Но эти избранные будут горячо убежденные и к тому же ученые социалисты. Слова "ученый социалист", "научный социализм", которые беспрестанно встречаются в сочинениях и речах лассальцев и марксистов, сами собою доказывают, что мнимое народное государство будет не что иное, как весьма деспотическое управление народных масс новою и весьма немногочисленною аристократиею действительных или мнимых ученых. Народ не учен, значит, он целиком будет освобожден от забот управления, целиком будет включен в управляемое стадо. Хорошо освобождение!
Марксисты чувствуют это противоречие и, сознавая, что управление ученых, самое тяжелое, обидное и презрительное в мире, будет, несмотря на все демократические формы, настоящею диктатурою, утешают мыслью, что эта диктатура будет временная и короткая. Они говорят, что единственною заботою и целью ее будет образовать и поднять народ как экономически, так и политически до такой степени, что всякое управление сделается скоро ненужным и государство, утратив весь политический, т. е. господствующий характер, обратится само собою в совершенно свободную организацию экономических интересов и общин.
Тут явное противоречие. Если их государство будет действительно народное, то зачем ему упраздняться, если же его упразднение необходимо для действительного освобождения народа, то как же они смеют его называть народным? Своею полемикою против них мы довели их до сознания, что свобода, или анархия, т. е. вольная организация рабочих масс снизу вверх, есть окончательная цель общественного развития и что всякое государство, не исключая и их народного, есть ярмо, значит, с одной стороны, порождает деспотизм, а с другой -- рабство.
Они говорят, что такое государственное ярмо, диктатура есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения: анархия, или свобода,-- цель, государство, или диктатура,-- средство. Итак, для освобождения народных масс надо их сперва поработить.
На этом противоречии пока остановилась наша полемика. Они утверждают, что только диктатура, конечно, их, может создать народную волю, мы отвечаем, что никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и что она способна породить и воспитать в народе, сносящем ее, только рабство; свобода может быть создана только свободою, т. е. всенародным бунтом и вольною организациею рабочих масс снизу вверх........"

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 22 мар 2017, 13:13

"......В то время как политико-социальная теория противогосударственных социалистов, или анархистов, ведет их неуклонно и прямо к полнейшему разрыву со всеми правительствами, со всеми видами буржуазной политики, не оставляя другого исхода, кроме социальной революции, противоположная теория, теория государственных коммунистов и научного авторитета, так же неуклонно втягивает и запутывает своих приверженцев, под предлогом политической тактики, в беспрестанные сделки с правительствами и разными буржуазными политическими партиями, т. е. толкает прямо их в реакцию.
Самое лучшее доказательство этому представляет Лассаль. Кому не известны его сношения и переговоры с Бисмарком. Либералы и демократы, против которых он вел беспощадную и весьма удачную войну, воспользовались этим, чтобы обвинить его в продажности. То же самое, хотя и не так явно, шептали между собою личные приверженцы г. Маркса в Германии. Но и те и другие врали. Лассаль был богат и ему незачем было продавать себя; он был слишком умен, слишком горд, чтобы предпочесть роль самостоятельного агитатора неблаговидному положению правительственного или чьего бы то ни было агента.
Мы сказали, что Лассаль не был человеком народа, потому что он слишком желтоперчаточный щеголь, чтобы встречаться с пролетариатом помимо митингов, где он обыкновенно магнетизировал его умною блестящею речью, слишком избалован был богатством и сопряженными с ним привычками изящно-прихотливого существования, чтобы находить удовольствие в народной среде, слишком еврей, чтобы он чувствовал себя ловко среди народа, и, наконец, слишком наполнен сознанием своего умственного превосходства, чтобы не ощущать некоторого презрения к неученой, чернорабочей толпе, к которой он относился более как медик к больному, чем брат к брату. В этих пределах он серьезно был предан народному делу, как честный медик бывает предан излечению своего больного, в котором он видит, впрочем, не столько человека, сколько субъекта. Мы глубоко убеждены, что он был настолько честен и горд, что ни за что в мире не изменил бы делу народа.
Совсем не нужно прибегать к подлым предположениям для объяснения сношений и сделок Лассаля с прусским министром. Лассаль, как мы сказали, был в открытой войне со всеми оттенками либералов и демократов и страшно презирал этих невинных риторов, беспомощность и несостоятельность коих он ясно видел; Бисмарк, хотя и по другим причинам, тоже враждовал с ними -- это и было первым поводом сближения. Главное же основание сближения заключалось в политико-социальной программе Лассаля, в коммунистической теории, созданной г. Марксом.
Основной пункт этой программы: освобождение (мнимое) пролетариата посредством только одного государства. Но для этого надо, чтобы государство согласилось быть освободителем пролетариата из-под ига буржуазного капитала. Как же внушить государству такую волю? Для этого могут быть только два средства. Пролетариат должен совершить революцию для овладения государством -- средство героическое. По нашему мнению, раз овладев им, он должен немедленно его разрушить, как вечную тюрьму народных масс; по теории же г. Маркса, народ не только не должен его разрушать, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей -- начальников коммунистической партии, словом, г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения; создадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашественную под непосредственною командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированное науко-политическое сословие*.
Видите, какая блистательная цель поставлена народу школою немецких коммунистов! Но для достижения всех этих благ необходимо прежде всего сделать маленький, невинный шаг -- революцию! Ну и ждите, когда немцы сделают революцию! Бесконечно рассуждать о революции, это пожалуй, ну а делать ее...
Сами немцы не верят в немецкую революцию. Нужно, чтобы другой народ ее начал или какая-нибудь внешняя сила увлекла или толкнула его; сами же собою дальше резонерства никогда не пойдут. Следовательно, надо искать другого средства, чтобы овладеть государством. Надо овладеть симпатиею людей, стоящих или могущих стоять во главе государства.
Во время Лассаля, точно так же как и теперь, во главе государства стоял Бисмарк. Кто же мог стать на его место? Либеральная и демократическо-прогрессистская партия были побеждены; оставалась только чистая демократическая, впоследствии принявшая название "народной партии". Но на севере она была ничтожна, на юге несколько многочисленнее, зато стремилась прямо к гегемонии Австрийской империи. Последние события доказали, что в этой исключительно-буржуазной партии не было никакой внутренней самостоятельности и силы. В 1870 она распалась окончательно.
Лассаль главным образом был одарен практическим инстинктом и смыслом, которых нет ни у г. Маркса, ни у его последователей. Как все теоретики, Маркс -- неизменный и неисправимый мечтатель на практике. Он доказал это своею несчастною кампаниею в Интернациональном обществе и имевшую целью установление его диктатуры в Интернационале**, а посредством Интернационала над всем революционным движением пролетариата Европы и Америки. Надо быть или сумасшедшим, или весьма отвлеченным ученым, чтобы задаться такою целью. Г. Маркс в настоящем году потерпел полнейшее и заслуженное поражение***, но вряд ли оно избавит его от честолюбивой мечтательности.
Благодаря той же мечтательности, а также и желания приобрести почитателей и приверженцев среди буржуазии, Маркс постоянно толкал и толкает пролетариат на сделки с буржуазными радикалами. По воспитанию и по натуре он якобинец, и его любимая мечта -- политическая диктатура. Гамбетта и Кастеляр -- его настоящие идеалы. Его сердце, все помышления стремятся к ним, и если в последнее время он должен был от них отказаться, то только потому, что они не умели прикинуться социалистами.
В этом стремлении к сделкам с радикальной буржуазией, которое сильнее обнаружилось в последние годы в Марксе, заключается двойная мечта: во-первых, радикальная буржуазия, если ей удастся овладеть государственною властью, захочет, будет иметь возможность захотеть употребить ее в пользу пролетариата, и, во-вторых, радикальная партия, овладев государством, когда-нибудь будет в состоянии устоять против реакции, корень которой скрывается в ней самой.
Буржуазно-радикальная партия отделяется от массы чернорабочего люда тем, что она экономическими и политическими интересами, также всеми привычками жизни, своим честолюбием, предрассудками глубоко, можно сказать, органически связана с эксплуатирующим сословием. Каким же образом может она захотеть употребить власть, завоеванную хотя бы и с помощью народа, в пользу этого народа? Ведь это было бы самоубийством целого сословия, а сословное самоубийство немыслимо. Самые ярые и красные демократы были, есть и будут до такой степени буржуа, что всегда достаточно сколько-нибудь серьезного за фразу переходящего заявления социалистических требований и инстинктов со стороны народа, чтобы их заставить сейчас же броситься в самую ярую и безумную реакцию.
Это логически необходимо, да и помимо логики вся новейшая история доказывает необходимость этого. Достаточно вспомнить положительную измену красной республиканской партии в июньские дни 1848, и как будто такого примера и последовавшего за ним двадцатилетнего жестокого урока, данного Наполеоном III, было недостаточно, чтобы снова во Франции в 1870--71 повторилось еще раз то же самое. Гамбетта и его партия оказались самыми ярыми врагами революционного социализма. Они выдали Францию, связанную по рукам и по ногам, бесчинствующей ныне в ней реакции. Другой пример -- Испания. Самая крайняя радикальная политическая партия (la partie intransigente) оказалась самым ярым врагом интернационального социализма.
Теперь другой вопрос: в состоянии ли радикальная буржуазия без всенародного бунта совершить торжествующий переворот? Достаточно поставить этот вопрос, чтобы решить его отрицательно; разумеется, нет. Значит, не буржуазия нужна народу, а народ буржуазии для совершения революции. Это стало ясно везде, а в России яснее, чем где бы то ни было. Соберите всю нашу революционно мечтающую и резонирующую дворянско-буржуазную молодежь; но, во-первых, как связать ее в одно живое, единомыслящее и единостремящееся тело? Она может соединиться, только погрузившись в народ; вне же народа она всегда будет составлять бессмысленную, безвольную, пустоболтающую и совершенно бессильную толпу.
Лучшие люди буржуазного мира, буржуа по происхождению, а не по убеждениям и стремлениям, могут быть полезны только под тем условием, что они потонут в народе, в чисто народном деле; если же они будут продолжать существовать вне народа, то они будут не только ему бесполезны, но положительно вредны.
Радикальная же партия составляет особую партию; она живет и действует вне народа. Что же показывает ее стремление к союзу с чернорабочим людом? Ни более ни менее, как сознание бессилия, сознание необходимости помощи народа для овладения государственной власти, конечно, не в пользу народа, а в свою собственную. И как только она овладеет ею, она неизбежно станет врагом народа; сделавшись врагом, она потеряет точку опоры, прежнюю народную силу, и, чтобы удержать власть, хотя на время, она принуждена будет искать новых источников силы уже против народа, в союзах и сделках с побежденными реакционными партиями. Таким образом, идя от уступки к уступке, от измены к измене, она и себя, и народ отдаст реакции. Послушайте, что говорит теперь Кастеляр, ярый республиканец, сделавшийся диктатором: "Политика живет уступками и сделками, поэтому я намерен во главе республиканской армии поставить генералов из умеренной монархической партии". К какому это результату клонится, разумеется, всякому ясно.
Лассаль как практический человек превосходно все это понимал; кроме того он глубоко презирал всю немецкую буржуазию и поэтому он не мог советовать работникам связываться с какою-либо буржуазною партиею.
Оставалась революция; но Лассаль слишком хорошо знал своих соотечественников, чтобы ждать от них революционной инициативы. Что же ему оставалось? Одно -- связаться с Бисмарком.
Пункт соединения давался самою теориею Маркса, именно: единое, обширное, сильно-централизованное государство. Лассаль его хотел, а Бисмарк уже делал. Как же им было не соединиться?
С самого вступления в министерство, больше, со времени прусского парламента 1848 Бисмарк доказал, что он враг, презирающий враг буржуазии; настоящая же деятельность показывает, что он не фанатик и не раб дворянско-феодальной партии, к которой принадлежит по происхождению и по воспитанию и с которой он, при помощи разбитой, покоренной и рабски послушной ему партии буржуазных либералов, демократов, республиканцев и даже социалистов, сбивает спесь и стремится окончательно привести к одному государственному знаменателю.
Главная цель его, так же как Лассаля и Маркса, государство. И потому Лассаль оказался несравненно логичнее и практичнее Маркса, признающего Бисмарка революционером, конечно, по-своему, и мечтающего о свержении его, вероятно, потому, что он занимает в государстве первое место, которое, по мнению г. Маркса, должно принадлежать ему.
Лассаль, по-видимому, не имел такого высокого самолюбия; и потому не гнушался войти в сношения с Бисмарком. Совершенно сообразно с политическою программою, изложенною Марксом и Энгельсом в "Манифесте коммунистов", Лассаль требовал от Бисмарка только одного: открытия государственного кредита рабочим производительным товариществам. Но вместе с тем -- и это доказывает степень его доверия к Бисмарку -- он, сообразно той же программе, поднял между рабочими мирно-законную агитацию в пользу завоевания избирательного права -- другая мечта, о которой мы уже высказали свое мнение.
Неожиданная и преждевременная смерть Лассаля* не позволила ему не только довести до конца, но даже хоть несколько развить свои планы......"

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 27 мар 2017, 15:42

После смерти Лассаля в Германии между вольною федерациею обществ для образования рабочих и всеобщим немецким обществом рабочих, созданным Лассалем, стала образовываться под прямым влиянием друзей и последователей г. Маркса третья партия -- "социально-демократическая партия немецких работников"*. Во главе ее стали два весьма талантливые человека, один полуработник, другой литератор и прямой ученик и агент г. Маркса: гг. Бебель и Либкнехт.
Мы уже рассказывали печальные последствия похода г. Либкнехта в Вену в 1868. Результатом этого похода был Нюренбергский конгресс (август 1868), на котором окончательно организовалась социально-демократическая партия.
По намерению ее основателей, действовавших под прямым руководством Маркса, она должна была сделаться пангерманским отделом Интернационального общества рабочих. Но немецкие и особенно прусские законы были противны такому соединению. Поэтому оно было заявлено только косвенным образом, а именно в следующих выражениях: "Социально-демократическая партия немецких работников становится в связь с Интернациональным обществом, насколько это допускается немецкими законами".
Несомненно, что эта новая партия была основана в Германии с тайною надеждою и замыслом посредством ее внести в Интернационал всю программу Маркса, устраненную первым Женевским конгрессом (1866).
Программа Маркса сделалась программой социально-демократической партии. Вначале в ней повторяются некоторые из главных параграфов Интернациональной программы, утвержденной первым Женевским конгрессом; но потом вдруг совершается крутой переход к "завоеванию политической власти", рекомендуемой немецким работникам как "ближайшая и непосредственная цель" новой партии, с прибавлением следующей знаменательной фразы: "Завоевание политических прав (всенародное право избирательства, свобода печати, свобода ассоциаций и публичных собраний и т. д.) как необходимое предварительное условие экономического освобождения работников".
Эта фраза имеет вот какое значение: прежде чем приступить к социальной революции, работники должны совершить политическую революцию, или, что более сообразно с природою немцев, завоевать, или, еще проще, приобресть политическое право посредством мирной агитации. А так как всякое политическое движение прежде или, что все равно, вне социального не может быть другим, как движением буржуазным, то и выходит, что эта программа рекомендует немецким работникам усвоить себе прежде всего буржуазные интересы и цели и совершить политическое движение в пользу радикальной буржуазии, которая потом в благодарность не освободит народ, а подчинит его новой власти, новой эксплуатации.
На основании этой программы совершилось трогательное примирение немецких и австрийских работников с буржуазными радикалами "народной партии". По окончании Нюренбергского конгресса делегаты, избранные с этою целью конгрессом, отправились в Штутгарт, где и был заключен между представителями обманутых работников и коноводами буржуазно-радикальной партии формальный оборонительный и наступательный союз.
Вследствие такого союза как те, так и другие явились вместе, как братья, на второй конгресс "Лиги Мира и Свободы", открывшийся в сентябре в Берне. Тут приключился довольно знаменательный факт. Если не все, то по крайней мере многие из наших читателей слышали о расколе, впервые обнаружившемся на этом конгрессе между буржуазными социалистами и демократами и революционными социалистами, принадлежавшими к партии так называемого Союза (Аллианс)* или вступившими в него после этого {Те, которые о нем не знают, могут почерпнуть самые необходимые сведения во втором томе наших изданий, именно: "Историческое развитие Интернационала", часть 1, стр. 301--365. 1873**.}.
Вопрос, который подал внешний повод к этому разрыву, сделавшемуся уже гораздо прежде неизбежным, был поставлен аллиансистами чрезвычайно определенно и ясно. Они хотели вывести наружу буржуазных демократов и социалистов, заставить их громко высказать не только их равнодушие, но положительно враждебное отношение к вопросу, который единственно может быть назван народным вопросом,-- к вопросу социальному.
Для этого они предложили "Лиге Мира и Свободы" признать за главную цель всех своих стремлений "уравнение лиц" (не только в политическом или юридическом, но главным образом в экономическом отношении) "и классов" (в смысле совершенного уничтожения последних). Словом, они пригласили Лигу принять программу социально-революционную.
Они дали нарочно самую умеренную форму своему предложению, дабы противники, большинство Лиги, не имели возможности маскировать своего отказа возражением против слишком резкой постановки вопроса. Им было сказано ясно: "Мы теперь еще не касаемся вопроса о средствах для достижения цели. Мы спрашиваем Вас, хотите ли Вы осуществления этой цели? Признаете ли Вы ее за законную и в настоящее время за главную, чтобы не оказать единую цель? Хотите ли, желаете ли Вы осуществления полнейшего равенства, не физиологического и не этнографического, а социально-экономического между всеми людьми, к какой бы части света, к какому бы народу и полу они ни принадлежали. Мы убеждены и вся новейшая история служит подтверждением: пока человечество будет разделено на меньшинство эксплуататоров и большинство эксплуатируемых, свобода немыслима и становится ложью. Если Вы хотите свободы для всех, то Вы должны хотеть вместе с нами всеобщего равенства. Хотите ли Вы его, да или нет?"
Если бы господа буржуазные демократы и социалисты были умнее, они для спасения своей чести ответили бы "да", но как люди практические отложили бы осуществление этой цели на весьма далекие времена. Аллиансисты, опасаясь такого ответа, наперед условились между собою поставить в таком случае вопрос о путях и средствах, необходимых для достижения цели. Тогда выступил бы вперед вопрос о коллективной и индивидуальной собственности, об уничтожении юридического права и о государстве.
Но на этом поле для большинства конгресса было бы гораздо удобнее принять сражение, чем на первом. Ясность первого вопроса была такова, что не допускала никаких уверток. Второй же вопрос гораздо сложнее и дает повод к бесчисленному множеству толков, так что при некоторой ловкости можно говорить и вотировать против народного социализма и все-таки казаться социалистом и другом народа. В этом отношении школа Маркса дала нам много примеров, и немецкий диктатор так гостеприимен (под непременным условием, чтобы ему кланялись), что он в настоящее время прикрывает своим знаменем огромное количество с ног до головы буржуазных социалистов и демократов, и "Лига Мира и Свободы" могла бы приютиться под ним, если бы только согласилась признать его за первого человека.
Если бы буржуазный конгресс поступил таким образом, то положение аллиансистов стало бы несравненно труднее; между Лигою и ими произошла бы та же самая борьба, которая существует ныне между ними и Mapксом. Но Лига оказалась глупее и вместе с тем честнее марксистов; она приняла сражение на первом ей предложенном поле и на вопрос: "Хочет ли она экономического равенства, да или нет?" -- огромным большинством ответила: "нет". Этим окончательно отрезала себя от пролетариата и обрекла на близкую смерть. Она умерла и оставила только две блуждающие и горько жалующиеся тени: Аманд Гег и сен-симонист-миллионер Лемонье.
Теперь возвратимся к странному факту, случившемуся на этом конгрессе, а именно: делегаты, приехавшие из Нюренберга и Штутгарта, т. е. работники, отряженные Нюренбергским конгрессом новой социально-демократической партией немецких рабочих, и буржуазные швабы "народной партии" вместе с большинством Лиги вотировали единодушно против равенства. Что так вотировали буржуа, удивляться нечего, на то они и буржуа. Никакой буржуа, будь он самый красный революционер, экономического равенства хотеть не может, потому что это равенство -- его смерть.
Но каким образом работники, члены социально-демократической партии, могли вотировать против равенства? Не доказывает ли это, что программа, которой они ныне подчинены, прямо ведет их к цели совершенно противоположной той, которая поставлена им их социальным положением и инстинктом, и что их союз с буржуазными радикалами, заключенный ради политических видов, основан не на поглощении буржуазии пролетариатом, а, напротив, на подчинении последнего первой.
Замечателен еще другой факт: Брюссельский конгресс Интернационала, закрывший свои заседания за несколько дней перед Бернским, отверг всякую солидарность с последним, и все марксисты, участвовавшие в Брюссельском конгрессе, говорили и вотировали в этом смысле. Каким же образом другие марксисты, действовавшие, как и первые, под прямым влиянием Маркса, могли прийти к такому трогательному единодушию с большинством Бернского конгресса?
Все это осталось загадкою, до сих пор не разгаданною. То же противоречие в продолжение целого 1868 и даже после 1869 оказалось в "Volkstaat'e", главном, можно сказать, официальном, органе социально-демократической партии немецких работников, издаваемом гг. Бебелем и Либкнехтом. Иногда печатались в нем довольно сильные статьи против буржуазной Лиги; но за ними следовали несомненные заявления нежности, иногда дружеские упреки. Орган, долженствовавший представлять чисто народные интересы, как бы умолял Лигу укротить свои слишком ярые заявления буржуазных инстинктов, компрометировавшие защитников Лиги перед работниками.
Такое колебание в партии г. Маркса продолжалось до сентября 1869, т. е. до Базельского конгресса. Этот конгресс составляет эпоху в развитии Интернационала.
Прежде этого немцы принимали самое слабое участие в конгрессах Интернационала. Главную роль играли в нем работники Франции, Бельгии, Швейцарии и отчасти Англии. Теперь же немцы, организовавшие партию на основании выше сказанной более буржуазно-политической, чем народно-социальной программы, явились на Базельский конгресс как хорошо вымуштрованная рота и вотировали, как один человек, под строгим надзором одного из своих коноводов, г. Либкнехта.
Первым их делом было, разумеется, внесение своей программы с предложением поставить политический вопрос во главе всех других вопросов. Произошло горячее сражение, в котором немцы потерпели решительное поражение. Базельский конгресс сохранил чистоту Интернациональной программы, не позволил немцам ее исказить внесением в нее буржуазной политики.
Таким образом начался раскол в Интернационале, причиною коего были и остаются немцы. Обществу, по преимуществу интернациональному, они дерзнули предложить, хотели навязать почти насильно свою программу тесно-буржуазную и национально-политическую, исключительно немецкую, пангерманскую.
Они были наголову разбиты, и такому поражению немало способствовали люди, принадлежавшие к "Союзу Социальных Революционеров"* -- аллиансисты. Отсюда жестокая ненависть немцев против "Союза". Конец 1869 и первая половина 1870 были исполнены злостною бранью и еще более злостными и нередко подлыми кознями марксистов против людей "Аллианса".

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 03 апр 2017, 22:43

.........Наука, самая рациональная и глубокая, не может угадать формы будущей общественной жизни. Она может определить только отрицательные условия, логически вытекающие из строгой критики существующего общества. Таким образом, социально-экономическая наука при такой критике дошла до отрицания лично-наследственной собственности и, следовательно, до отвлеченного и, как бы сказать, отрицательного положения собственности коллективной, как необходимого условия будущего социального строя. Таким же путем дошла она до отрицания самой идеи государства и государствования, т. е. управления обществом сверху вниз, во имя какого бы то ни было мнимого права, богословского или метафизического, божественного или интеллигентно-ученого, и вследствие того пришла к противоположному, а потому и отрицательному положению -- к анархии, т. е. самостоятельной свободной организации всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольной федерации между собою, снизу вверх, не по приказанию какого бы то начальства, даже избранного, и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей, проявляемых самою жизнью.
Поэтому никакой ученый не в состоянии научить народ, не в состоянии определить даже для себя, как народ будет и должен жить на другой день социальной революции. Это определится, во-первых, положением каждого народа и, во-вторых, теми стремлениями, которые в них проявятся и будут сильнее действовать, отнюдь же не руководствами и уяснениями сверху и вообще никакими теориями, выдуманными накануне революции.
Нам известно, что в России теперь развилось целое направление к образованию так называемых народных учителей. Утверждают, что должно прежде всего научить народ, а когда он научится и поймет свои права и обязанности, тогда только можно его бунтовать. Тут сейчас же является вопрос, чему вы станете учить народ? Не тому ли, чего сами не знаете, не можете знать и чему сами должны прежде всего выучиться у народа?
В этом направлении или в этой далеко, впрочем, не новой партии необходимо различать две категории.
Самая многочисленная -- это категория доктринеров, шарлатанов, большею частью и себянадувателей, которые, не отказываясь ни от каких удовольствий и выгод, доставляемых существующим обществом привилегированному и богатому меньшинству, вместе с тем хотят приобрести или сохранить репутацию людей, преданных в самом деле делу народного освобождения, а, пожалуй, даже революционеров,-- когда это не бывает сопряжено с слишком большими неудобствами. Таких господ в России появилось слишком много. Они учреждают народные банки, артели, потребительные и производительные общества, занимаются, конечно, женским вопросом и именуют себя громко поборниками науки, позитивистами, а теперь марксистами. Общая черта, отличающая их,-- это ничем не жертвовать, беречь и холить свои дорогие личности пуще всего, и вместе с тем желают слыть передовыми людьми во всех отношениях.
С этою категориею, как бы многочисленна она ни была, разговоры напрасны. До революции ее можно только разоблачать и срамить; а в революцию... ну, тогда будем надеяться, что они сами пропадут.
Но есть другая категория, состоящая из молодых людей честных, действительно преданных, и которые бросались в это направление в последнее время как бы с отчаяния, только потому, что им кажется, что при настоящих обстоятельствах другого дела и выхода нет. Мы не определим их ближе, боясь обратить на них внимание полиции; но те из них, которые прочтут эти строки, поймут, что слова наши обращены прямо к ним.
Именно их хотелось бы нам спросить: чему они намереваются учить народ? Хотят ли они преподать народу рациональную науку? Сколько нам известно, их цель не такова. Они знают, что правительство остановило бы на первом шагу всякого, кто захотел бы внести науку в народные школы, и знают кроме того, что самому народу нашему в его настоящем слишком бедственном положении совсем не до науки. Для того чтобы сделать доступною для него теорию, надо переменить его практику и прежде всего преобразовать радикально экономические условия его быта, вырвать его из повсеместной и почти поголовной голодной беды.
Каким же образом честные люди могут изменить экономический быт народа? Никакой власти у них нет, да и сама государственная власть, как мы это постараемся доказать ниже, бессильна исправить экономическое положение народа; единственное, что она может сделать для него, это -- упраздниться, исчезнуть, так как ее существование несогласно с благом народным, могущим быть созданным только самим народом.
Что же могут сделать друзья народа? Возбудить его к самостоятельному движению и действию и прежде всего -- утверждают именно добросовестные поборники того направления, о котором мы теперь говорили,-- указать ему пути и средства к его освобождению.
Пути и средства могут быть двоякого рода: чисто революционные, стремящиеся прямо к организации всенародного бунта, и другие, более мирные, начинающие освобождение народа систематически медленным, но вместе с тем радикальным преобразованием его экономического быта. Этот второй метод, если ему хотят следовать искренно, исключает, разумеется, пошлую проповедь о сбережении, столь любимую буржуазными экономистами, по той простой причине, что чернорабочему народу вообще, и особенно нашему, сберегать решительно нечего.
Но что же могут сделать честные люди для того, чтобы толкнуть наш народ на этот путь медленных, но радикальных экономических преобразований? Не откроют ли они в деревнях кафедры социологии? Во-первых, все то же отечески бдительное правительство не позволит; ну, а во-вторых, крестьяне ничего не поймут и насмеются над самим профессором; да, наконец, и сама социология -- наука будущая; в настоящее же время она несравненно богаче неразрешимыми вопросами, чем положительными ответами, не говорим уже о том, что нашим бедным мужикам заниматься ею, право, некогда, на них можно действовать только путем практики, отнюдь же не посредством теорий.
В чем же может состоять эта практика? Именно практика, ставящая себе главною, если не единственною целью -- толкнуть всю огромную массу нашего крестьянства на путь самостоятельных экономических преобразований, в духе новейшей социологии? Она не может состоять ни в чем другом, как в образовании рабочих артелей и кооперативных обществ, ссудных, потребительных и производительных, и по преимуществу последних, как идущих прямее других к цели, т. е. к освобождению труда от господства буржуазного капитала.
Но возможно ли это освобождение при экономических условиях, преобладающих в настоящем обществе? Наука, опираясь на факты, а именно на целый ряд опытов, сделанных в продолжение последних двадцати лет в разных странах, решительно говорит нам: невозможно. Лассаль, которого мы, впрочем, далеко не последователи, доказал эту невозможность самым блестящим и популярнейшим образом в своих брошюрах, и в этом сходятся с ним все новейшие экономисты, хотя и буржуазные, но серьезные, как бы нехотя раскрывают немощь кооперативной системы, на которую довольно справедливо смотрят, как на спасительный громоотвод против социально-революционной грозы.
Интернационал, с своей стороны, много и в продолжение нескольких лет часто возбуждал вопрос о кооперативных товариществах и на основании многочисленных доводов пришел к следующему результату, высказанному на Лозаннском конгрессе (в 1867 г.) и подтвержденному на Брюссельском конгрессе (в 1868 г.).
Кооперация, во всех ее видах, есть, несомненно, рациональная и справедливая форма будущего производства. Но для того, чтобы она могла достигнуть своей цели -- освобождения всех работающих масс и полного вознаграждения и удовлетворения их, необходимо, чтобы земля и капитал, во всех видах, сделались коллективной собственностью. До тех пор, пока этого не будет, кооперация в большем числе случаев будет раздавлена всемогущею конкуренциею больших капиталов и большой поземельной собственности; в редких же случаях, когда, например, тому или другому, непременно более или менее замкнутому, производительному товариществу удастся выдержать и пережить эту борьбу, результатом этой удачи будет лишь зарождение нового привилегированного класса коллективных счастливцев в массе нищенствующего пролетариата. Итак, при существующих условиях общественной экономии кооперация рабочих масс освободить не может, тем не менее, однако, она представляет ту выгоду, что даже в настоящее время приучает работников соединяться, организоваться и самостоятельно управлять своими собственными делами.
Несмотря, однако, на признание этой несомненной пользы, кооперативное движение, сначала двинувшее нас быстро, в последнее время значительно ослабело в Европе, по той весьма простой причине, что массы рабочих, разубедившись, что в настоящее время они посредством ее могут достигнуть своего освобождения, не нашли нужным прибегать к ней для довершения своего практического воспитания, лишь только они потеряли веру в достижение цели, они пренебрегли и путем, к ней ведущим, или, вернее, путем, к ней не ведущим, а гимнастикою, даже и полезною, им некогда заниматься.
Что истинно на Западе, не может быть ложью на Востоке, и мы не думаем, чтобы кооперативное движение могло принять сколько-нибудь серьезные размеры в России. В настоящее время в России кооперация еще невозможнее, чем на Западе. Одним из главных условий ее успеха, там, где она действительно удалась, была личная инициатива, выдержанность и доблесть, но личность гораздо более развита на Западе, чем у нас в России, где до сих пор преобладает гуртовое движение. Кроме того, сами внешние условия, как политические, так и общественные, а также и уровень образования на Западе несравненно благоприятнее для образования и развития кооперативных обществ, чем в России, и несмотря на все это, на Западе кооперативное движение зачахло. Каким же образом может оно ужиться в России?
Скажут, что самая стадообразность русских народных движений может благоприятствовать ему. Элементы прогресса, это беспрестанное усовершенствование организации работы, производства и продукта его, без которых борьба против конкурирующего капиталами без того уже столь неравная, сделается совершенно невозможною, несовместимы с гуртовой деятельностью, неизменно клонящеюся к рутине. Кооперация поэтому может процветать в России только в самых незначительных, чтобы не сказать крошечных, размерах и до тех пор только, пока она останется незаметною и нечувствительною для всеподавляющего капитала и для еще более подавляющего правительства.
Для нас, впрочем, понятно, как молодые люди, слишком серьезные и честные для того, чтобы тешить себя либеральными фразами и для того, чтобы маскировать свой эгоизм доктринерною, бездушною, бессмысленною, одним словом, миртовскою или кедровскою* ученой болтовней; слишком живые и страстные, с другой стороны, чтобы оставаться, сложа руки, в постыдном бездействии, не видя перед собой другого исхода, бросаются в так называемое кооперативное движение. Это им дает, по крайней мере, средства и случай встретиться с работниками, стать как работник в их ряды, их узнавать и, по возможности, их соединять для достижения хоть какой-нибудь цели. Все же это несравненно утешительнее и полезнее, чем не делать решительно ничего.
С этой точки зрения, мы не имеем ничего против кооперативных попыток; но думаем, вместе с тем, что молодые люди, предпринимающие их, отнюдь не должны обманывать себя насчет результатов, которых могут они достигнуть. Эти результаты в больших городах и фабричных селах, посреди фабричных работников могут быть довольно значительны. Они будут чрезвычайно ничтожны посреди сельского населения, где они потеряются, как песчинки в степи, как капли в море...

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 11 апр 2017, 07:06

Но справедливо ли, что нет теперь в России ни другого выхода, ни дела другого, кроме кооперативных предприятий? Мы думаем решительно, что это несправедливо.
В русском народе существуют в самых широких размерах те два первых элемента, на которые мы можем указать, как на необходимые условия социальной революции. Он может похвастаться чрезмерною нищетою, а также и рабством примерным. Страданиям его нет числа, и переносит он их не терпеливо, а с глубоким и страстным отчаянием, выразившимся уже два раза исторически, двумя страшными взрывами: бунтом Стеньки Разина и пугачевским бунтом, и не перестающим поныне проявляться в беспрерывном ряде частных крестьянских бунтов.
Что же служит ему препятствием к совершению победоносной революции? Недостаток ли в общем народном идеале, который был бы способен осмыслить народную революцию, дать ей определенную цель и без которого, как мы выше сказали, невозможно одновременное и всеобщее восстание целого народа, а следовательно, невозможен и самый успех революции? Но вряд ли было бы справедливо сказать, что в русском народе уже не выработался такой идеал.
Если бы его не было, если бы он не выработался в сознании народном, по крайней мере, в своих главных чертах, то надо бы было отказаться от всякой надежды на русскую революцию, потому что такой идеал выдвигается из самой глубины народной жизни, есть непременным образом результат народных исторических испытаний, его стремлений, страданий, протестов, борьбы и вместе с тем есть как бы образное и общепонятное, всегда простое, выражение его настоящих требований и надежд.
Понятно, что если народ не выработает сам из себя этого идеала, то никто не будет в состоянии ему его дать. Вообще нужно заметить, что никому, ни лицу, ни обществу, ни народу, нельзя дать того, чего в нем уже не существует не только в зародыше, но даже в некоторой степени развития. Возьмем лицо; если мысль уже не существует в нем как живой инстинкт и как более или менее ясное представление, служащее как бы первым обнаружением этого инстинкта, то вы ему ни за что в мире не растолкуете и, главное, не втолкуете. Посмотрите на буржуа, довольного своей судьбой, надеетесь ли вы ему когда-нибудь объяснить право пролетария на полное человеческое развитие и на участие равное во всех наслаждениях, удовлетворениях и благах общественной жизни или ему доказать законность и спасительную необходимость социальной революции? Нет, если вы с ума не сошли, вы этого даже и пробовать не станете; а почему не станете? Потому что будете уверены, что будь даже этот буржуа от природы и добр, и умен, и благороден, и великодушен, и склонен к справедливости,-- видите, какие я делаю уступки, а ведь таких буржуа немного на свете,-- будь он чрезвычайно образован и даже учен, он все-таки вас не поймет и социальным революционером не сделается. А почему не сделается? По той простой причине, что жизнь его не выработала в нем тех инстинктивных стремлений, которые бы соответствовали вашей социально-революционной мысли. Если же бы, напротив, эти стремления в нем существовали хоть в зародыше или даже в самых нелепых видах представления, то как бы ни было приятно для его чувственности и ни удовлетворительно для его самолюбия его общественное положение, он не мог бы быть доволен собою.
Напротив, возьмите человека наименее образованного и самого нелепого, если вы в нем только действительно откроете инстинкты и честные, хотя и темные, стремления, соответствующие социально-революционной идее, как бы дики ни были его настоящие представления, вы не пугайтесь, а только займитесь им серьезно, с любовью, и вы увидите, как широко и как страстно он обнимет, усвоит вашу идею или, вернее, свою собственную идею, потому что она не что иное, как ясное, полное и логическое выражение его собственного инстинкта, так что вы в сущности не дали ему ничего, не принесли ему ничего нового, а только уяснили ему то, что в нем жило гораздо прежде, чем он встретился с вами. Вот почему я говорю, что никто ничего никому дать не может.
Но если это справедливо в отношении к лицу, тем более это справедливо в отношении к целому народу. Нужно быть олухом царя небесного или неизлечимым доктринером, для того чтобы вообразить себе, что можно что-нибудь дать народу, подарить ему какое бы то ни было материальное благо или новое умственное или нравственное содержание, новую истину и произвольно дать его жизни новое направление или, как утверждал тридцать шесть лет тому назад покойный Чаадаев, говоря именно о русском народе, писать на нем, как на белом листе, что угодно*.
В числе самых великих гениев до сих пор было мало таких, которые бы действительно сделали что-нибудь для народа; гении народа чрезвычайно аристократические, и все, что они сделали до сих пор, послужило только к образованию, к усилению и к обогащению эксплуатирующего меньшинства; бедные массы народа, покинутые и задавленные всеми, должны были пробивать свою гигантски-мученическую тропу к свободе и к свету бесконечным рядом темных и бесплодных усилий. Самые великие гении не приносили и не могли приносить нового содержания обществу, а, созданные самим обществом, они, продолжая и развивая многовековую работу, принесли и приносят только новые формы для того же содержания, беспрестанно вновь возрождающегося и расширяющегося самым движением общественной жизни.
Но, повторяю еще раз, самые прославленные гении ничего или очень мало сделали до сих пор собственно для народа, т. е. для многомиллионного чернорабочего пролетариата. Народная жизнь, народное развитие, народный прогресс принадлежат исключительно самому народу. Этот прогресс совершается, конечно, не путем книжного образования, а путем естественного нарастания опыта и мысли, передаваемого из рода в род и необходимым образом расширяющегося, углубляющегося по содержанию, усовершенствующегося и облекающегося в свои формы, разумеется, чрезвычайно медленно, путем бесконечного ряда тяжких и горьких исторических испытаний, доведших, наконец, в наше время народные массы, можно сказать, всех стран, по крайней мере всех европейских стран, до сознания, что им от привилегированных классов и от нынешних государств, вообще от политических переворотов, ждать нечего, и что они могут освободиться только собственным усилием своим, посредством социальной революции. Это самое определяет всеобщий идеал, ныне в них живущий и действующий.
Существует ли такой идеал в представлении народа русского? Нет сомнения, что существует, и нет даже необходимости слишком далеко углубляться в историческое сознание нашего народа, чтобы определить его главные черты.
Первая и главная черта -- это всенародное убеждение, что земля, вся земля, принадлежит народу, орошающему ее своим потом и оплодотворяющему ее собственноручным трудом. Вторая столь же крупная черта, что право на пользование ею принадлежит не лицу, а целой общине, миру, разделяющему ее временно между лицами; третья черта, одинаковой важности с двумя предыдущими,-- это квазиабсолютная автономия, общинное самоуправление и вследствие того решительно враждебное отношение общины к государству.
Вот три главные черты, которые лежат в основании русского народного идеала. По существу своему они вполне соответствуют идеалу, вырабатывающемуся за последнее время в сознании пролетариата латинских стран, несравненно ближе ныне стоящих к социальной революции, чем страны германские. Однако русский народный идеал омрачен тремя другими чертами, которые искажают его характер и чрезвычайно затрудняют и замедляют осуществление его; чертами, против которых поэтому мы всеми силами должны бороться, и против которых борьба тем возможнее, что она уже существует в самом народе.
Эти три затемняющие черты: 1) патриархальность; 2) поглощение лица миром; 3) вера в царя.
Можно было бы прибавить в виде четвертой черты христианскую веру, официально-православную или сенаторскую; но, по нашему мнению, у нас в России этот вопрос далеко не представляет той важности, какую он представляет в Западной Европе, не только в католических, но даже и в протестантских странах. Социальные революционеры, разумеется, не пренебрегают им и пользуются всяким случаем, чтобы в присутствии народа сказать убийственную правду господу Саваофу* и богословским, метафизическим, политическим, юридическим, полицейским и буржуазно-экономическим представителям его на земле. Но они не ставят религиозный вопрос на первое место, убежденные в том, что суеверие народа, естественным образом сопряженное в нем с невежеством, не коренится, однако, столько в этом невежестве, сколько в его нищете, в его материальных страданиях и в неслыханных притеснениях всякого рода, претерпеваемых им всякий день; что религиозные представления и басни, эта фантастическая склонность к нелепому -- явление еще более практическое, чем теоретическое, а именно, не столько заблуждение ума, сколько протест самой жизни, воли и страсти против невыносимой жизненной тесноты; что церковь представляет для народа род небесного кабака, точно так же как кабак представляет нечто вроде церкви небесной на земле; как в церкви, так и в кабаке он забывает хоть на одну минуту свой голод, свой гнет, свое унижение, старается успокоить память о своей ежедневной беде -- один раз в безумной вере, а другой раз в вине. Одно опьянение стоит другого.
Социальные революционеры знают это и потому убеждены, что религиозность в народе можно будет убить только социальною революцией, отнюдь же не отвлеченною и доктринерною пропагандою так называемых свободных мыслителей. Эти господа свободные мыслители с ног до головы буржуа, неисправимые метафизики по приемам, привычкам и жизни даже и тогда, когда называют себя позитивистами и воображают себя материалистами. Им все кажется, что жизнь вытекает из мысли, есть как бы осуществление предпосланной мысли, вследствие чего и утверждают, что мысль, и, разумеется, их бедная мысль, должна заправлять и жизнью; и не понимают они того, что мысль, напротив, вытекает из жизни и что для того, чтобы изменить мысль, надо прежде всего переменить жизнь. Дайте широкую человеческую жизнь народу, и он вас удивит глубокою рациональностью своих мыслей.
Завзятые доктринеры, называющие себя свободными мыслителями, имеют еще другую причину предпосылать теоретическую, антирелигиозную пропаганду практическому делу. Они по большей части плохие революционеры и просто тщеславные эгоисты и трусы. К тому же по положению своему они принадлежат к образованным классам и очень дорожат комфортом и тонким изяществом, умственно-тщеславным наслаждением, которыми переполнена жизнь этих классов. Они понимают, что народная революция, по существу и по самой цели грубая и бесцеремонная, не остановится перед разрушением буржуазного мира, в котором им живется так хорошо, и потому, кроме того, что они отнюдь не намерены навлекать на себя значительные неудобства, сопряженные с честным служением революционному делу, и что им не хотелось бы также возбудить против себя негодование менее либеральных и смелых, но все-таки драгоценных покровителей, почитателей, друзей и товарищей по образованию, по житейским связям, по изяществу и материальному комфорту, они просто-напросто сами для себя не хотят и боятся такой революции, которая их самих свела бы с пьедестала и лишила бы вдруг всех выгод настоящего положения.
А между тем признаться им в этом не хочется, им непременно надобно удивить буржуазный мир своим радикализмом и увлечь революционную молодежь, а если можно, и самый народ за собою. Как же тут быть? Надо буржуазный мир удивить и не надо его сердить, надо увлечь революционную молодежь и вместе с тем избегнуть революционной пропасти! Для этого средство одно: устремить всю мнимо революционную ярость свою против господа бога. Так они уверены в несуществовании его, что гнева его не боятся. Другое дело начальство, всякое начальство, от царя до последнего полицейского! Дело другое люди богатые и могучие по своему общественному положению, от банкира и жида-откупщика до последнего купца-кулака и помещика! Их гнев может выразиться слишком чувствительно.
В силу такого рассуждения они объявляют беспощадную войну господу богу, отвергают наирадикальнейшим образом религию, во всех ее проявлениях и видах, громят богословие и метафизические бредни, все суеверия народные во имя науки, которую, разумеется, носят в карманах своих и которою испещряют все многоглаголивые писания свои,-- но в то же самое время обращаются с чрезвычайною нежностью ко всем политическим и общественным силам мира сего, и если, вынужденные логикой и общественным мнением, позволяют себе даже их отрицать, то делают это так учтиво, так кротко, что надо иметь нрав чрезвычайно крутой, чтобы на них рассердиться, они непременно оставляют выходы и выражают надежду на их исправление. Эта способность надеяться и верить в них так велика, что они даже полагают возможным, что наш правительствующий сенат сделается рано или поздно органом народного освобождения. (Смотри последнюю, по числу третью программу непериодического издания "Вперед", скорое появление которого ожидается в Цюрихе.)*
Но оставим этих шарлатанов и обратимся к своему вопросу.....

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 18 апр 2017, 14:15

..........Народ наш глубоко и страстно ненавидит государство, ненавидит всех представителей его, в каком бы виде они перед ним ни являлись. Недавно еще ненависть его была разделена между дворянами и чиновниками, и иногда даже казалось, что он ненавидит первых еще более, чем последних, хотя, в сущности, он их ненавидит равно. Но с тех пор как вследствие упразднения крепостного права дворянство стало видимо разоряться, пропадать и обращаться к своему первоначальному виду исключительно служебного сословия, народ обнял его в своей общей ненависти ко всему чиновному сословию. Нужно ли доказывать, до какой степени ненависть его законна!
Государство окончательно раздавило, развратило русскую общину, уже и без того развращенную своим патриархальным началом. Под его гнетом само общинное избирательство стало обманом, а лица, временно избираемые самим народом, головы, старосты, десятские, старшины, превратились, с одной стороны, в орудия власти, а с другой, в подкупленных слуг богатых мужиков-кулаков. При таких условиях последние остатки справедливости, правды, простого человеколюбия должны были исчезнуть из общин, к тому же разоренных государственными податями и повинностями и до конца придавленных начальственным произволом. Более чем когда-нибудь, разбой остался единственным выходом для лица, а для целого народа -- всеобщий бунт, революция.
В таком положении что может делать наш умственный пролетариат, русская, честная, искренняя, до конца преданная социально-революционная молодежь? Она должна идти в народ, несомненно, потому что ныне везде, по преимуществу же в России, вне народа, вне многомиллионных чернорабочих масс нет более ни жизни, ни дела, ни будущности. Но как и зачем идти в народ?
В настоящее время у нас, после несчастного исхода нечаевского предприятия*, мнения на этот счет, кажется, чрезвычайно разделились; но из общей неурядицы мыслей выделяются уже теперь два главные и противоположные направления. Одно более миролюбивого и подготовительного свойства; другое -- бунтовское и стремящееся прямо к организации народной обороны.
Поборники первого направления в настоящую возможность этой революции не верят. Но так как они не хотят и не могут оставаться покойными зрителями народных бед, то они решаются идти в народ, для того чтобы братски разделить с ним эти беды, а вместе с тем и для того, чтобы его научить, подготовить, не теоретически, а на практике, своим живым примером. Они пойдут в фабричные работники и, работая наравне вместе с ними, будут стараться распространять между ними дух общения...
Другие постараются основать сельские колонии, в которых, кроме общего пользования землею, столь известного нашим крестьянам, проведут и применят начало им еще совсем незнакомое, но экономически необходимое, начало коллективного обрабатывания общей земли и равного разделения продуктов или цены продуктов между собою на основании самой строгой справедливости, не юридической, а человеческой, т. е. требуя больше работы от способных и сильных, меньше от неспособных и слабых, и распределяя заработки не в меру работы, а в меру потребностей каждого.
Они надеются, что им удастся увлечь крестьян своим примером, а главное, теми выгодами, которые они надеются получить от организации труда коллективного; такую же надежду питал Кабе, когда после неудавшейся революции 1848 г. он отправился со своими икарийцами в Америку, где и основал свою Новую Икарию, которая просуществовала очень недолго**, а должно заметить, что для успеха такого опыта американская почва все-таки была благоприятнее русской. В Америке царит полнейшая свобода, а в нашей благословенной России царит -- царь.
Но этим не ограничиваются надежды наших подготовителей и мирных вразумителей народа. Устройством своей домашней жизни на основании полной свободы лица они хотят противодействовать той гнусной патриархальности, которая лежит в основе всего нашего русского рабства. Значит, они хотят поразить наше общественное главное зло в самом корне и, следовательно, содействовать прямо к исправлению народного идеала и к распространению в народе понятий практических о справедливости, о свободе, о средствах к освобождению.
Все это прекрасно, чрезвычайно великодушно и благородно, но вряд ли исполнимо. А если кой-где и удастся, то это будет капля в море, и капля далеко не достаточная для того, чтобы подготовить, поднять и освободить наш народ; потребуется много средств, много живой силы, а результаты будут слишком ничтожны.
Те, которые рисуют себе такие планы и искренно намерены осуществить их, делают это, без сомнения, закрывши глаза, для того чтобы не видеть во всем ее безобразии нашей русской действительности. Можно наперед предсказать им все страшные, тяжкие разочарования, которые постигнут их при самом начале исполнения, потому что за исключением разве только немногих, весьма немногих счастливых случаев, большинство между ними дальше начала не пойдет, не будет в силах идти.
Пусть попробуют, если ничего другого не видят перед собою, но пусть же также знают, что этого мало, слишком мало для освобождения, для спасения нашего бедного мученика-народа.
Другой путь боевой, бунтовской. В него мы верим и только от него ждем спасения.
Народ наш явным образом нуждается в помощи. Он находится в таком отчаянном положении, что ничего не стоит поднять любую деревню. Но хотя и всякий бунт, как бы неудачен он ни был, всегда полезен, однако частных вспышек недостаточно. Надо поднять вдруг все деревни. Что это возможно, доказывают нам громадные движения народные под предводительством Стеньки Разина и Пугачева. Эти движения доказывают нам, что в сознании нашего народа живет действительно идеал, к осуществлению которого он стремится, а из неудач их мы заключаем, что в этом идеале есть существенные недостатки, которые мешали и мешают успеху.
Эти недостатки мы назвали и высказали свое убеждение, что прямая обязанность нашей революционной молодежи противодействовать им и употребить все усилия, чтобы побороть их в самом народном сознании, а для того, чтобы доказать возможность такой борьбы, мы показали, что она уже давно началась в самом народе.
Война против патриархальности ведется ныне чуть ли не в каждой деревне и в каждом семействе, и община, мир до такой степени обратились теперь в орудие ненавистной народу государственной власти и чиновнического произвола, что бунт против последних становится вместе с тем и бунтом против общинного и мирского деспотизма.
Остается богопочитание царя; мы думаем, что оно чрезвычайно поприелось и ослабело в самом сознании народном за последние десять или двенадцать лет благодаря мудрой и народолюбивой политике императора Александра благодушного. Дворянина-помещика-крепостника более нет, а он был громоотводом, стягивающим главным образом на себя всю грозу народной ненависти. Остался дворянин или купец-землевладелец, крупный кулак, а главное, остался чиновник, ангел или архангел царский. Но чиновник исполняет волю царя. Как ни омрачен наш мужик безумною историческою верою в царя, он наконец это сам понимать начинает. Да как же и не понять! В продолжение десяти лет он со всех концов России посылает к царю своих просителей-депутатов, и все слышат из самых царских уст только один ответ: "Вам не будет другой свободы!"
Нет, воля ваша, русский мужик невежа, но не дурак. А он должен был бы быть круглейшим дураком, чтобы после стольких глаза колющих фактов и испытаний, вынесенных им на своей собственной шкуре, он <не> начал понимать наконец, что у него нет врага пуще царя. Втолковать, дать ему почувствовать это всеми возможными способами и пользуясь всеми плачевными и трагическими случаями, которыми переполнена ежедневная народная жизнь, показать ему, как все чиновничьи, помещичьи, поповские и кулацкие неистовства, разбои, грабежи, от которых ему нет житья, идут прямо от царской власти, опираются на нее и возможны только благодаря ей, доказать ему, одним словом, что столь ненавистное ему государство -- это сам царь и не что иное, как царь,-- вот прямая и теперь главная обязанность революционной пропаганды.
Но этого мало. Главный недостаток, парализирующий и делающий до сих пор невозможным всеобщее народное восстание в России,-- это замкнутость общин, уединение и разъединение крестьянских местных миров. Надо во что бы то ни стало разбить эту замкнутость и провести между этими отдельными мирами живой ток революционерной мысли, воли и дела. Надо связать лучших крестьян всех деревень, волостей и по возможности областей, передовых людей, естественных революционеров из русского, крестьянского мира между собою и там, где оно возможно, провести такую же живую связь между фабричными работниками и крестьянством. Эта связь не может быть другою как личною. Нужно, соблюдая, разумеется, притом, самую педантическую осторожность, чтобы лучшие, или передовые крестьяне каждой деревни, каждой волости и каждой области знали таких же крестьян всех других деревень, волостей, областей.
Надо убедить прежде всего этих передовых людей из крестьянства, а через них если не весь народ, то по крайней мере значительную и наиболее энергичную часть его, что для целого народа, для всех деревень, волостей и областей в целой России, да также и вне России, существует одна общая беда, а потому и одно общее дело. Надо их убедить в том, что в народе живет несокрушимая сила, против которой ничто и никто устоять не может; и что если она до сих пор не освободила народа, так это только потому, что она могуча только, когда она собрана и действует одновременно, везде, сообща, заодно, и что до сих пор она не была собрана. Для того же, чтобы собрать ее, необходимо, чтобы села, волости, области связались и организовались по одному общему плану и с единою целью всенародного освобождения. Для того же чтобы создалось в нашем народе чувство и сознание действительного единства, надо устроить род народной печатной, литографированной, писаной или даже изустной, газеты, которая бы немедленно извещала повсюду, во всех концах, областях, волостях и селах России о всяком частном народном, крестьянском или фабричном бунте, вспыхивающем то в одном, то в другом месте, а также и о крупных революционных движениях, производимых пролетариатом
Западной Европы, для того чтобы наш крестьянин и наш фабричный работник не чувствовал себя одиноким, а знал бы, напротив, что за ним, под тем же гнетом, но зато и с тою же страстью и волею освободиться, стоит огромный, бесчисленный мир к всеобщему взрыву готовящихся чернорабочих масс.
Такова задача и, скажем прямо, таково единственное дело революционной пропаганды. Каким образом это дело должно быть совершено нашею молодежью, печатным образом рассказывать неудобно.
Скажем только одно: русский народ только тогда признает нашу образованную молодежь своею молодежью, когда он встретится с нею в своей жизни, в своей беде, в своем деле, в своем отчаянном бунте. Надо, чтобы она присутствовала отныне не как свидетельница, но как деятельная и передовая, себя на гибель обрекшая соучастница, повсюду и всегда, во всех народных волнениях и бунтах, как крупных, так и самых мелких. Надо, чтобы, действуя сама по строго обдуманному и положительному плану и подвергая в этом отношении все свои действия самой строгой дисциплине, для того чтобы создать то единодушие, без которого не может быть победы, она сама воспиталась и воспитала народ не только к отчаянному сопротивлению, но также и к смелому нападению.
В заключение прибавим еще одно слово. Класс, который мы называем нашим умственным пролетариатом и который у нас уже в положении социально-революционном, т. е. просто-напросто отчаянном и невозможном, должен теперь проникнуться сознательною страстью социально-революционного дела, если он не хочет погибнуть постыдно и втуне, этот класс призван ныне быть приуготовителем, т. е. организатором народной революции. Для него нет другого выхода. Он мог бы, правда, благодаря полученному им образованию, стремиться достать какое-нибудь более или менее выгодное местечко в рядах уже чересчур переполненных и чрезвычайно негостеприимных грабителей, эксплуататоров и притеснителей народа. Но, во-первых, таких мест все остается меньше и меньше, так что они достижимы только для самого малого количества. Большинство останется только со срамом измены и погибнет в нужде, в пошлости и подлости. Мы же обращаемся только к тем, для которых измена немыслима, невозможна.
Порвавши безвозвратно все связи с миром эксплуататоров, губителей и врагов русского народа, они должны смотреть на себя как на капитал драгоценный, принадлежащий исключительно делу народного освобождения, как на такой капитал, который должен тратить себя лишь на пропаганду народную, на постепенное возбуждение и на организацию всенародного бунта.

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 21 апр 2017, 13:47

Из "Федерализм . Социализм . Антитеологизм ." М. Бакунина
".......Вообще, все социалисты, за исключением одного, до 1848 года питали общую страсть к регламентации. Кабе, Луи Блан, фурьеристы, сен-симонисты -- все были одержимы страстью поучать и устраивать будущее, все были более или менее авторитарными.
Но вот явился Прудон, сын крестьянина, в сто раз больший революционер и в делах, и по инстинкту, чем все эти доктринерские буржуазные социалисты; он вооружился критикой столь же глубокой и проницательной, сколь неумолимой, чтобы уничтожить все их системы. Противопоставив свободу авторитету, он в противоположность этим государственным социалистам смело провозгласил себя анархистом и имел мужество бросить в лицо их деизму или пантеизму заявление, что он просто атеист или, точнее, позитивист, подобно Огюсту Конту.
Социализм Прудона, основанный как на индивидуальной, так и на коллективной свободе и на спонтанной деятельности свободных ассоциаций, не подчиненный другим законам, кроме как общим законам социальной экономии; законам, которые открыты или которые еще предстоит открыть науке; социализм, стоящий вне всякой правительственной регламентации и всякого покровительства со стороны государства и подчиняющий политику экономическим, интеллектуальным и моральным интересам общества, должен был с течением времени прийти, в силу необходимой последовательности, к федерализму.
Таково было положение социальной науки до 1848 г. Полемика в газетах, листках и социалистических брошюрах привнесла массу новых идей в рабочие классы; они были ими насыщены, и, когда разразилась революция 1848 года, социализм заявил о себе как мощная сила...........
...........
Социалист, напротив, опирается на свое позитивное право на жизнь и на все как интеллектуальные и моральные, так и физические жизненные наслаждения. Он любит жизнь, он хочет полностью ею насладиться. Так как его убеждения составляют часть его самого и его обязанности по отношению к обществу неразрывно связаны с его правами, то, оставаясь верным тем и другим, он сумеет жить, следуя справедливости, как Прудон, и, если нужно, умереть, как Бабеф; но он никогда не скажет, что жизнь человечества должна быть принесена в жертву и что смерть является самым сладким жребием. Для политического республиканца свобода лишь пустой звук; это свобода быть добровольным рабом, преданной жертвой государства; готовый всегда пожертвовать ради него собственной свободой, он легко пожертвует и свободой других. Итак, политический республиканизм обязательно приведет к деспотизму. Но для республиканца-социалиста свобода, соединенная с благоденствием и создающая всеобщую человечность посредством человечности каждого, это все, между тем как Государство является в его глазах лишь инструментом, служителем благоденствия и свободы каждого. Социалист отличается от буржуа справедливостью, ибо он требует для себя лишь действительный плод своего собственного труда; от чистого республиканца он отличается своим искренним и человечным эгоизмом, живя открыто и без громких фраз для самого себя; он знает, что, поступая по справедливости, он служит всему обществу, а служа всему обществу, служит самому себе. Республиканец суров и часто -- от патриотизма, как священник -- из-за религии,-- жесток. Социалист естествен, умеренно патриотичен, но зато всегда очень человечен. Одним словом, республиканца-социалиста и политического республиканца разделяет пропасть: один, полурелигиозное существо, относится к прошлому; другой, позитивист или атеист, принадлежит будущему.
Эта противоположность проявилась в полной мере в 1848 году. С первых часов революции республиканцы и социалисты не смогли прийти ни к какому соглашению: их идеалы, все их инстинкты влекли их в диаметрально противоположные стороны. Все время от февраля до июня* прошло в перестрелке; вызвав междоусобную войну в лагере революционеров и парализуя их силы, это естественно должно было склонить чашу весов на сторону выросшей до громадных размеров коалиции реакционеров всех оттенков, которые, гонимые страхом, объединились и образовали единую партию. В июне к ним присоединились и республиканцы, чтобы раздавить социалистов. Они полагали, что одержали победу, а на самом деле столкнули в бездну свою дорогую республику. Генерал Кавеньяк, знаменосец контрреволюции, был предвестником Наполеона III. Тогда это поняли все, если не во Франции, то всюду за ее пределами, ибо эта пагубная победа республиканцев над парижскими рабочими была отпразднована как великое торжество всеми дворами Европы, и офицеры прусской гвардии, с генералами во главе, поспешили отправить адрес с братскими поздравлениями генералу Кавеньяку.
Напуганная красным призраком, европейская буржуазия впала в полное раболепство. По природе своей она либеральна и фрондерски настроена, и потому ей не нравится военный режим, но она выбрала его перед лицом опасности народного освобождения. Пожертвовав своим достоинством и всеми своими славными завоеваниями XVIII-го и начала этого века, она полагала, по крайней мере, что покупает мир и спокойствие, необходимые для успеха ее торговых и промышленных предприятий: "Мы приносим вам в жертву свою свободу,-- как бы говорила она власти военных, вновь поднявшейся из руин третьей революции,-- взамен предоставьте нам возможность спокойно эксплуатировать народные массы и защитите нас от их притязаний, которые могут казаться справедливыми в теории, но которые ненавистны нам с точки зрения наших интересов". Буржуазии обещали все и даже сдержали данное ей слово. Почему же буржуазия, вся европейская буржуазия в настоящее время недовольна?
Она не рассчитала, что военный режим дорого стоит, что уже в силу своей внутренней организации он парализует, беспокоит, разоряет нации и что, более того, верный свойственной ему логике, которой он никогда не изменял, он имеет неизбежным последствием войну: войны династические, войны ради славы, войны завоевательные или территориальные, войны ради равновесия -- постоянное уничтожение и поглощение одних государств другими, реки человеческой крови, сожжение деревень, разорение городов, опустошение целых провинций -- и все это, чтобы удовлетворить честолюбие царствующих лиц и их фаворитов, чтобы их обогащать, чтобы подчинить, держать в повиновении народы и войти в историю.
Теперь буржуазия понимает это, и потому она недовольна режимом*, установлению которого она так сильно способствовала. Он ей надоел; но чем она его заменит?
Конституционная монархия отжила свое время, да она никогда и не пользовалась особым успехом на европейском континенте; даже в Англии, этой исторической колыбели современного конституционализма, ныне под сокрушительными ударами поднимающейся демократии она поколеблена, она шатается и вскоре будет уже не в состоянии сдерживать волну народных страстей и требований.
Республика? Но какая республика? Только политическая, или демократическая и социальная? Имеют ли еще народы социалистические настроения? Да, более чем когда-либо.
В 1848 году погиб не социализм вообще, а только государственный социализм, тот авторитарный и регламентированный социализм, который верил и надеялся, что Государство сможет полностью удовлетворить потребности и законные стремления рабочих классов, что, достигнув всемогущества, оно захочет и будет в состоянии положить начало новому общественному порядку. Итак, не социализм умер в июне, а Государство объявило себя банкротом перед социализмом и, признав себя неспособным заплатить ему долг и тем самым выполнить заключенный с ним договор, оно попробовало его убить, чтобы самым легким образом освободиться от этого долга. Убить его не удалось, но Государство убило веру, которую социализм в него питал, и тем самым уничтожило все теории авторитарного или доктринерского социализма, из которых одни, как "Икария" Кабе или "Организация труда" г. Луи Блана*, советовали народу во всем положиться на Государство, а другие продемонстрировали свою бездейственность рядом смехотворных опытов. Даже банк Прудона**, который при более счастливом стечении обстоятельств мог бы процветать, потерпел крах, раздавленный буржуазией, проявлявшей к нему неприязнь и враждебность.
Социализм проиграл это первое сражение по очень простой причине: он был полон стремлений и отрицательных теоретических идей, тысячекратно обосновывавших его борьбу против привилегий, но у него совсем не было положительных, практических идей, необходимых для того, чтобы на развалинах буржуазной системы построить новую систему, систему народной справедливости. Рабочие, сражавшиеся в июне за освобождение народа, были объединены инстинктом, а не идеями. Те неясные идеи, которые они имели, являли собой Вавилонскую башню, хаос, из которого ничего не могло выйти. Такова была главная причина их поражения. Надо ли из-за этого сомневаться в будущем и в действительной силе социализма? Христианству, поставившему своей целью основание царства справедливости на небе, нужно было несколько столетий, чтобы одержать победу в Европе. Нужно ли удивляться, что социализм, поставивший перед собой гораздо более трудную задачу -- основание царства справедливости на земле, не одержал победу в течение нескольких лет?
Господа, нужно ли доказывать, что социализм не умер? Чтобы в этом убедиться, надо лишь бросить взгляд на то, что происходит в настоящее время во всей Европе. Если отбросить все дипломатические сплетни и слухи о войне, наполняющие Европу с 1852 года, то какой серьезный вопрос, если не вопрос социальный, стоит во всех странах? Это великий незнакомец, чье приближение чувствуют все, который заставляет трепетать каждого и о котором никто не смеет говорить... Но он сам за себя говорит, и чем дальше, тем громче; не доказывают ли рабочие кооперативные ассоциации, эти банки взаимопомощи и рабочего кредита; эти тред-юнионы***, эта интернациональная лига рабочих всех стран****, все это нарастающее движение трудящихся в Англии, Франции, Бельгии, Германии, Италии и Швейцарии, не доказывает ли все это, что рабочие не отказались от своей цели, не потеряли веру в свое близкое освобождение и в то же время поняли, что для приближения часа своего освобождения они не должны более полагаться ни на государства, ни на помощь, всегда более или менее лицемерную, привилегированных классов, а рассчитывать только на самих себя и на свои собственные спонтанные ассоциации?..........

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 28 апр 2017, 08:41

..... Единство есть цель, к которой непреоборимо стремится человечество. Но единство становится фатальным, разрушает просвещение, достоинство и процветание индивидуумов и народов всякий раз, как оно образуется вне свободы, или путем насилия, или под воздействием какой-либо теологической, метафизической, политической или даже экономической идеи. Патриотизм, стремящийся к единству помимо свободы,-- это плохой патриотизм. Он всегда причиняет вред интересам народа и подлинным интересам страны, которую он якобы хочет возвысить и которой хочет служить, будучи, зачастую помимо воли, другом реакции и врагом революции, т. е. освобождения народов и людей. Лига может признать лишь одно единство: то, которое свободно образуется через федерацию автономных частей в одно целое, с тем чтобы это последнее, не будучи больше отрицанием частных прав и интересов, кладбищем, где насильственно хоронят всякое местное процветание, стало, напротив, подтверждением и источником всякой автономии и процветания. Итак, Лига будет всеми силами бороться против всякой религиозной, политической, экономической и общественной организации, которая не будет всецело проникнута этим великим принципом свободы: без него нет ни просвещения, ни справедливости, ни процветания, ни человечности.
Таковы, господа, по нашему и, без сомнения, также по вашему мнению, необходимое содержание и необходимые следствия великого принципа Федерализма, открыто провозглашенного Женевским конгрессом. Таковы непреложные условия мира и свободы.
Непреложные -- да, но единственные ли? -- Не думаем.
Штаты Юга в великой республиканской конфедерации Северной Америки были с момента провозглашения независимости республиканских Штатов преимущественно демократичными {Как известно, в Америке приверженцы интересов Юга против Севера, т. е. рабства против освобождения рабов, называют себя демократами.} и федералистскими, вплоть до желания отделиться. И все же они в последнее время вызвали осуждение защитников свободы и человечности во всем мире и своей несправедливой и святотатственной войной против республиканских Штатов Севера чуть было не разрушили и не уничтожили самую прекрасную политическую организацию из всех, когда-либо существовавших в истории. В чем причина такого странного факта? Была ли эта причина политической? Нет, она всецело социальная. Внутреннее политическое устройство Южных Штатов было даже во многих отношениях более совершенным, являло собой большую свободу, чем устройство Северных Штатов. Только в этом устройстве было одно черное пятно, как и в республиках древнего мира: свобода граждан была основана на насильственном труде рабов. Этого черного пятна было достаточно, чтобы прекратить всякое политическое существование этих Штатов.
Граждане и рабы -- таков был антагонизм древнего мира, как и рабовладельческих государств нового мира. Граждане и рабы, т. е. принужденные работники, рабы если не по праву, то на деле,-- вот антагонизм современного мира. Подобно тому как древние государства погибли от рабства, так и современные государства погибнут от пролетариата.
Напрасны старания утешиться мыслью, что это антагонизм скорее фиктивный, чем действительный, или что невозможно провести линию раздела между имущими и неимущими классами, так как эти классы переходят один в другой посредством множества промежуточных к неуловимых оттенков. В естественном мире также не существует линии раздела; так, например, в восходящем ряду существ невозможно указать точку, где кончается растительное и начинается животное царство, где кончается животное царство и начинается человечество. Тем не менее, существует вполне реальное различие между растением и животным, между животным и человеком. Так же точно в человеческом обществе, несмотря на промежуточные звенья, делающие незаметными переход от одного политического и социального положения к другому, различие между классами вполне определенно, и всякий сумеет различить дворянскую аристократию от финансовой аристократии, крупную буржуазию от мелкой буржуазии, а эту последнюю от фабричных и городских пролетариев; так же точно, как крупного землевладельца, рантье, крестьянина-собственника, собственноручно обрабатывающего землю, фермера от простого деревенского пролетария.
Все эти различные политические и социальные реалии -- сводятся в настоящее время к двум диаметрально противоположным основным категориям, естественным врагам друг для друга: политические {Привилегированные?} классы, состоящие, из лиц, имеющих привилегии в отношении как земли, так и капитала, или даже только буржуазного образования {Даже за неимением имущества это буржуазное образование при той солидарности, которая связывает всех членов буржуазного мира, обеспечивает получившему его громадную привилегию в вознаграждении за труд -- ибо труд самого посредственного буржуа оплачивается в три, в четыре раза дороже, чем труд самого умного рабочего.}, и рабочие классы, обделенные как капиталом, так и землей, и лишенные всякого образования и воспитания.
Надо быть софистом или слепым, чтобы отрицать пропасть, разделяющую эти два класса. Подобно древнему миру, наша современная цивилизация с сравнительно небольшим числом привилегированных граждан основана на принудительном труде (к которому понуждает голод) громадного большинства населения, обреченного на невежество и грубость.
Напрасны также старания уверить себя, что эту пропасть можно уничтожить простым распространением просвещения в народных массах. Прекрасное дело основывать народные школы, но надо спросить себя, может ли человек из народа, перебивающийся изо дня в день и кормящий свою семью работой своих рук, лишенный сам образования и досуга и вынужденный убивать и отуплять себя работой, чтобы обеспечить свою семью хлебом на завтрашний день,-- надо спросить себя, может ли такой человек хотя бы помышлять, желать, не говоря уж о том, чтобы иметь возможность, отправить своих детей в школу и содержать их во время обучения. Не будет ли он нуждаться в помощи их слабых рук, их детского труда, чтобы обеспечить все потребности семьи? Достаточно много будет и того, что он пойдет на жертву и отдаст детей в школу на год или на два, с трудом выкраивая им время, чтобы они могли научиться читать, писать, считать, с тем, чтобы их ум и сердце были отравлены христианским катехизисом, который умело и щедро преподносится в официальных народных школах всех стран. Сможет ли когда-нибудь это жалкое образование поднять рабочие массы до уровня буржуазного образования? Будет ли когда-нибудь заполнена пропасть?
Очевидно, что этот столь важный вопрос народного образования и воспитания зависит от решения другого, гораздо более трудного вопроса о коренном изменении нынешних экономических условий рабочих классов.-- Возвысьте условия труда, отдайте труду все, что по справедливости ему принадлежит, и тем самым предоставьте народу спокойную уверенность, достаток, досуг, и тогда, поверьте, он займется своим образованием и создаст цивилизацию более широкую, здоровую, более возвышенную, чем ваша.
Напрасны и старания убедить себя вслед за экономистами, что улучшение экономического положения рабочих классов зависит от общего прогресса промышленности и торговли в каждой стране и от их полного освобождения от опеки и покровительства государств. Свобода промышленности и торговли -- это, конечно, великая вещь, одна из главных основ международного союза всех народов мира. Сторонники свободы, всякой свободы, мы должны быть сторонниками и этой. Но, с другой стороны, мы должны признать, что покуда будут существовать современные государства, покуда труд будет рабом собственности и капитала, эта свобода, обогащая ничтожную горстку буржуа в ущерб огромному большинству населения, приведет лишь к одному: еще больше расслабит и развратит малое число привилегированных, увеличит нищету, недовольство и справедливое возмущение рабочих масс и тем самым приблизит час разрушения государств.
Англия, Бельгия, Франция и Германия являются, несомненно, теми европейскими странами, где торговля и промышленность пользуются сравнительно большей свободой и которые достигли самой высокой степени развития. И это именно те самые страны, где пауперизм чувствуется наиболее жестоким образом, где пропасть между собственниками и капиталистами, с одной стороны, и рабочими классами -- с другой, увеличилась как ни в одной другой стране. В России, в скандинавских странах, в Италии, в Испании, где торговля и промышленность мало развиты, люди редко умирают от голода, разве только по случаю какого-либо необычайного бедствия. В Англии смерть от голода обычное явление. От голода умирают не единицы, а тысячи, десятки, сотни тысяч людей. Не очевидно ли, что при том экономическом положении, которое царит в настоящее время во всем цивилизованном мире,-- свобода и развитие торговли и промышленности, удивительные приложения науки к производству и даже сами машины, имеющие целью освободить работника, облегчая труд человека,-- что все эти изобретения, весь этот прогресс, которым справедливо гордится цивилизованный человек, нисколько не улучшают положение рабочих классов, а наоборот, ухудшают его и делают еще более невыносимым.
Только Северная Америка является в значительной степени исключением из этого правила. Но это исключение не опровергает правило, а подтверждает его. Если рабочие там лучше оплачиваются, чем в Европе, если никто там не умирает от голода, если в то же время классовый антагонизм там еще почти не существует, если все трудящиеся -- граждане и если вся масса граждан составляет именно единое целое, наконец, если хорошее начальное и даже среднее образование широко распространено там в массах, то все это следует в значительной мере приписать, конечно, тому традиционному духу свободы, который первые колонисты принесли из Англии: рожденному, испытанному, окрепшему в великой религиозной борьбе, этому принципу индивидуальной независимости и самоуправления коммун и провинций -- selfgovernment способствовало еще то редкое обстоятельство, что, перенесенный на неосвоенные земли, он был свободен от духовного гнета прошлого и мог, таким образом, создать новый мир, мир свободы. А свобода -- это великая волшебница, она наделена такой удивительной творческой силой, что, вдохновляемая ею одной, Северная Америка менее чем в столетие смогла достичь, а ныне и превзойти цивилизацию Европы. Но не надо обманываться: этот удивительный прогресс и столь завидное благополучие обязаны своим существованием в огромной мере важному преимуществу, которое имеет Америка, равно как и Россия: мы хотим сказать о громадных просторах плодородной земли, которая остается необработанной за недостатком рабочих рук. По крайней мере до сих пор это великое пространственное богатство было почти бесполезно для России, ибо мы никогда не обладали свободой. Иначе обстояло дело в Северной Америке, которая благодаря свободе, подобной которой не существует больше нигде, привлекает каждый год сотни тысяч энергичных, трудолюбивых и умных колонистов и благодаря этому богатству может их принять в свое лоно. Тем самым одновременно отодвигается проблема пауперизма и момент постановки социального вопроса: рабочий, не находящий работы или недовольный заработком, который ему предоставляет капитал, всегда может, в крайности, эмигрировать на far west*, чтобы возделать там какую-нибудь дикую незанятую землю.
Эта возможность, всегда, за неимением лучшего, открытая для всех американских рабочих, естественно поддерживает там заработную плату на достаточной высоте и предоставляет каждому независимость, какой не знает Европа. Таково преимущество, но вот и недостаток: дешевизна промышленных продуктов зависит главным образом от дешевизны труда, и поэтому американские фабриканты в большинстве случаев не в состоянии конкурировать с европейскими фабрикантами; отсюда вытекает необходимость протекционистского тарифа для промышленности Северных Штатов. Но это привело в первую очередь к созданию массы искусственных производств и в особенности к притеснению и разорению непромышленных Южных Штатов, что заставило их стремиться к отделению; к скоплению, наконец, в таких городах, как Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон и многих других, массы рабочих пролетариев, которые постепенно начинают попадать в положение, аналогичное положению рабочих в крупных промышленных государствах Европы.-- И мы действительно видим, что социальный вопрос выдвигается в Штатах Севера, подобно тому как он встал много раньше у нас.
Итак, мы вынуждены признать как общее правило, что в нашем современном мире, если и не так всецело, как в древнем мире, цивилизация малого числа основана на принудительном труде и относительном варварстве громадного большинства. Было бы несправедливо сказать, что этот привилегированный класс чужд труда; напротив, в наши дни его члены много работают, число совершенно бездеятельных заметно уменьшается, труд начинают уважать в этой среде; ибо наиболее благополучные понимают сегодня, что для того, чтобы быть на уровне современной цивилизации, для того хотя бы, чтобы быть в состоянии пользоваться своими привилегиями и сохранить их, надо много трудиться. Но между трудом зажиточных и рабочих классов та разница, что труд первых оплачивается в значительно большей пропорции, чем труд вторых, и потому оставляет привилегированным досуг, это наивысшее условие развития человека, как интеллектуального, так и нравственного, условие, никогда не существовавшее для рабочих классов. Кроме того, труд, которым занимаются в мире привилегированных, почти исключительно умственный, то есть работа воображения, памяти и мысли; между тем как труд миллионов пролетариев -- это труд физический и зачастую, как, например, на всех фабриках, это труд, включающий в работу не всю мускульную систему человека, а развивающий лишь какую-нибудь часть ее в ущерб всем остальным, труд, совершаемый обычно в условиях, вредных для здоровья тела и препятствующих его гармоничному развитию. В этом отношении земледелец гораздо более благополучен: его натура, не испорченная душной и зачастую отравленной атмосферой заводов и фабрик, не изуродованная анормальным развитием одной какой-нибудь способности во вред другим, остается более сильной, более цельной, но зато его ум -- почти всегда более отсталым, неповоротливым и гораздо менее развитым, чем ум фабричных и городских рабочих.
Итак, ремесленники, заводские рабочие и земледельцы образуют вместе одну и ту же категорию, категорию физического труда, противополагаемую привилегированным представителям умственного труда. Каковы следствия этого не фиктивного, а вполне реального разделения, составляющего самую основу современного как политического, так и социального положения?
Для привилегированных представителей умственного труда, которые, скажем мимоходом, при нынешней организации общества призваны быть его представителями, не потому, что они самые умные, но единственно потому, что родились в привилегированном классе,-- для них все блага, но также и все гибельные соблазны современной цивилизации: богатство, роскошь, комфорт, благосостояние, семейные радости, исключительная политическая свобода вместе с возможностью эксплуатировать труд миллионов рабочих и управлять ими по своей воле и в своих интересах, все изобретения, все изощрения воображения и мысли... и, вместе с возможностью стать цельными людьми, все язвы человечества, испорченного привилегиями.
Что остается представителям физического труда, этим бесчисленным миллионам пролетариев или даже мелким земельным собственникам? Безысходная нужда, отсутствие даже семейных радостей, ибо семья для бедного вскоре становится обузой, невежество, дикость и, мы бы сказали, вынужденное почти животное состояние, с тем утешением, что они служат пьедесталом для цивилизации, свободы и разложения немногих. Но зато они сохранили свежесть ума и сердца. Воспитанные трудом, хотя бы и принудительным, они сохранили чувство справедливости, много более правильной, чем справедливость юрисконсультов и кодексов; сами несчастные, они сочувствуют всякому несчастью, они сохранили здравый смысл, не испорченный софизмами доктринерской науки и обманами политики, и, так как они еще не злоупотребили и даже не воспользовались жизнью, они имеют веру в жизнь.
Но, скажут нам, этот контраст, эта пропасть между малым числом привилегированных и огромным количеством обездоленных всегда существовала и теперь существует: так что же изменилось? Изменилось то, что прежде эта пропасть была заполнена религиозным туманом, так что народные массы ее не видели, а теперь, после того как Великая Революция* начала рассеивать этот туман, они тоже начинают видеть пропасть и спрашивать о ее причине. Значение этого безмерно.
С тех пор как Революция ниспослала в массы свое Евангелие, не мистическое, а рациональное, не небесное, а земное, не божественное, а человеческое,-- свое Евангелие прав человека**; с тех пор как она провозгласила, что все люди равны, что все одинаково призваны к свободе и человечности, народные массы всей Европы, всего мира начинают мало-помалу пробуждаться ото сна, который их сковывал с тех пор, как христианство усыпило их своими маковыми цветами, и начинают спрашивать себя, не имеют ли они тоже права на равенство, свободу и человечность.
Как только этот вопрос был поставлен, народ, как в силу своего удивительного здравого смысла, так и инстинкта, понял, что первым условием его действительного освобождения, или, если вы мне позволите это слово, его очеловечения, является коренная реформа экономических условий. Вопрос о хлебе правомерно является для него первым вопросом, ибо еще Аристотель заметил: человек, чтобы мыслить, чтобы чувствовать свободно, чтобы сделаться человеком, должен быть свободен от забот материальной жизни. Впрочем, буржуа, громко выступающие против материализма народа и призывающие его к идеалистическому воздержанию, знают это очень хорошо, ибо они проповедуют на словах, а не на примере. Второй вопрос для народа -- это досуг после работы, условие sine qua non человечности; но хлеб и досуг не могут быть им получены иначе как путем радикального преобразования современного устройства общества, и это объясняет, почему Революция как логическое следствие своего собственного принципа породила социализм........

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 05 янв 2018, 06:53

Интервью с А.Шубиным ( фрагмент)
Скрытый текст: :
12 ЯНВАРЯ 2014
ЦЕНА РЕВОЛЮЦИИ
Все выпуски
Русский анархизм: от Бакунина и Кропоткина до матроса Железняка

Время выхода в эфир: 12 ЯНВАРЯ 2014, 20:07
В ГОСТЯХ:
Александр Шубин
доктор исторических наук
ВЕДУЩИЙ:
Михаил Соколов

М.СОКОЛОВ: В эфире «Эхо Москвы» программа «Цена революции», ведет ее Михаил Соколов, в студии наш гость, Александр Шубин, доктор исторических наук. Мы поговорим о русском анархизме, о том ,как он зародился, к чему пришел в начале 20-го века. Но начнем с 19-го века – кого бы вы назвали первым русским анархистом в полном смысле этого слова?

А. ШУБИН: Хотел бы чуть-чуть отойти от нашей национально привязки, — именно русский, российский, но поговорить об анархизме как современном учении. Все-таки есть некие основатели этого учения. Первый анархист, отец анархизма это традиционно Прудон. Интересно, что этот теоретик уделял большое внимание России и на каком-то этапе своей жизни, когда спрашивали работающую модель того, что он предлагал, он говорил: надо усовершенствовать русскую общину.

Это, в свою очередь, он почерпнул из литературы, которая тогда распространялась, и здесь отцом общинного социализма является Герцен, который, в свою очередь, был поклонником Прудона. И в этом отношении мы можем сказать, что первый русский теоретик анархизма, не человек, который государство не любит, — это Герцен.

Затем, переплетаясь, стало развиваться анархистское учение, такое пост-прудоновское, хотя были другие ветви. И с другой стороны, народничество, которое все время было пропитано анархизмом, хотя некоторые народники потом говорили, что на этом этапе необходима государственность. Но дальняя цель анархизма многими из них держалась в голове даже когда они были уже социалистами-революционерами.

М.СОКОЛОВ: Безгосударственный строй?

А. ШУБИН: Да. Это была очень популярная идея в России. И здесь цепочка классиков анархизма очевидна: после Герцена это Бакунин и Кропоткин.

М.СОКОЛОВ: Давайте с Михаила Бакунина – очень яркий человек. Если бы о нем сняли бы сериал, это было бы очень интересно.

А. ШУБИН: Ой, только не сейчас. Сейчас бы они загубили.

М.СОКОЛОВ: Тем не менее, приключения в духе Монте-Кристо: побег из Сибири, участие в двух восстаниях, что наиболее характерно для этого человека, был ли он авантюристом?

А. ШУБИН: Наверное, у меня нетипичный взгляд на Бакунина, которого действительно представляют то авантюристом, то безмозглым, легковесным человеком, — сейчас идет такая мода на это, есть целая пьеса «Берег утопии», где его, на мой взгляд, очень неквалифицированно в таком облике представляют.

Мне он очень интересен как глубокий теоретик. При том, что биография действительно поразительна. Впрочем, у Кропоткина тоже биография поразительна – он из Петропавловской крепости сбежал, хотя и из больничного отделения, но сумел сбежать, что не удавалось даже Бакунину, который в ней сидел.

В этом отношении все-таки я бы сначала смотрел на их мысли, а потом на действительно довольно забавные подробности биографии. Эти люди предвосхитили основные идеи, которые сейчас бурно обсуждаются в контексте постиндустриального общества. Мы об этом забываем – что они опередили свое время поразительно. Опередили его сразу по нескольким пунктам – Бакунин, разложив критически теорию Маркса, показал, что из этого получится, и это очень похоже на сталинскую концепцию и сталинский облик СССР,

М.СОКОЛОВ: То есть, авторитарный режим он увидел уже тогда?

А. ШУБИН: Он увидел, что это будет не просто авторитарный режим, а с такими специфическими свойствами. Поэтому цитаты из Бакунина, когда мы их напечатали в Самиздате в 1987 г., они производили эффект взорвавшейся бомбы – люди не могли понять, как можно было у Маркса вычитать за столько десятилетий до самой реальной ситуации. Но с другой стороны, они дали конкретную альтернативу – то, чего сейчас очень не хватает. Да, может быть, не нравится Зюганов, Путин, — а чем заменить?

И то, чем заменить – это их идея самоорганизации, самоуправления. Они очень детально продумывали, как можно создать советы, координирующие органы самоуправления. Ставили проблематику, чем заменить рынок, вооруженную систему современную.

Было, конечно, много наивного, но у всех есть наивное – нужно брать то, что в данном случае может пригодиться нам. И в этом отношении их идея федерализма, самоорганизации, экономической демократии – на мой взгляд, это очень актуально. Во всяком случае, для массового движения на Западе, которые сейчас возмущаются капитализмом, но не знают, чем его заменить, не выдвигают конструктивной программы. Пусть Бакунина и Кропоткина почитают.

М.СОКОЛОВ: О приключенческой части – как Бакунин стал лидером течения?

А. ШУБИН: начнем с того, что Бакунин был человеком уже достаточно известным к моменту, когда занялся политической деятельностью. Потому что он был очень крупный философ -= его называли первым гегельянцем в России, — он хорошо освоил философию Гегеля, инструментарий, и отсюда интерес к нему на западе, когда он туда приехал.

Они сошлись на какое-то время с Марксом – при всем раздрае потом, который был между ними. И затем Бакунин окунулся в атмосферу революции 48-го года, где никакого анархизма особенного не было. Он выдвигал идеи геополитические – что славянство разгромит эти отсталые архаичные режимы в Европе – эта идея была тогда распространенная и модная, правда, он уже тогда вносил в нее изрядную долю федерализма, и затем, через Герцена, и общинный социализм. То есть, он во многом развивал идеи других, и с идеями Прудона он был знаком.

Но на этом этапе он был такой повстанец – он же был артиллерийский офицер, в Дрездене он не очень удачно, но пытался организовать оборону, — просто соотношение сил было бесперспективным.


М.СОКОЛОВ: Он и в Пражском восстании участвовал?

А. ШУБИН: И в Пражском, но в Дрезденском он был одним из руководителей, достаточно крупной фигурой революции 48-49 гг. в Европе. После чего его повязали, и после серии смертных приговоров все-таки отдали царю-батюшке, с которым он вступил в интересную переписку – это так называемая «Исповедь», написанная им в Петропавловской крепости, за которую его часто обвиняют, чуть ли не в низкопоклонстве перед царем.

М.СОКОЛОВ: Это была игра, или он был искренним?

А. ШУБИН: Достаточно искренняя книга. Главное, что его обвиняют часто те же люди, которые превозносят Николая 1, — это тоже мода нашего времени, что Николай 1 замечательный человек.

М.СОКОЛОВ: Победил масонский заговор.

А. ШУБИН: У меня к нему вопрос — а почему тогда Бакунину с этим замечательным не вступать в переписку? Он написал, как он видел ситуацию. Конечно, наверное, он где-то кривил душой, но все-таки кто не видел в Петропавловской крепости или других подобных заведениях, думаю, не могут кидать в него камень. Но это достаточно достойная книга. И как разоружившийся перед партией человек, он был отправлен затем в ссылку в Сибирь, из которой сбежал.

М.СОКОЛОВ: Уже следующим государем.

А. ШУБИН: Да. Но все-таки из этой ссылки он сбежал, и те идеи, которые он уже потом излагал открыто, они достаточно близки тому, что мы видим в «Исповеди» — в смысле конструктивной программы.

М.СОКОЛОВ: Если говорить об отношениях Бакунина и Маркса – у каждого характер не подарок, оба были слегка склочные – особенно Маркс. В чем была суть их спора, который привел к расколу Интернационала?

А. ШУБИН: Начнем с их общности — они оба были категорическими противниками капитализма и бюрократического государства. Различия в том, как, чем заменить это. Бакунин был коллективист, не был коммунистом. Бакунин всегда с огромной подозрительностью относился к централизации, считал, что из нее обязательно будет вырастать бюрократический монстр. И он предлагал другую систему: работники на местах самоорганизуются, затем посылаются делегаты в советы, которые координируют их работу настолько, насколько поручили коллективы. И никакой дополнительной власти эти советы приобретать не могут.

Марксу эта идея очень не понравилась. Надо сказать, что они некоторое время пытались договориться в Интернационале, потому что Маркс понимал — Бакунин выразитель идей и прудонистов, — Прудон уже умер к этому моменту, выразитель идей популярных и в России, и нужно попытаться найти общий язык. Но в итоге все свелось к тому, как управлять Интернационалом: на централистических основаниях, или все-таки на основаниях самоуправления, координации, свободного обмена идеями.

То есть, Интернационал был такой колыбелью будущего общества в их понимании, и, не договорившись там, они разругались очень резко: Маркс прибег к некрасивым действительно действиям – к интригам, — это и многие марксисты признавали, что Маркс перегнул палку по части аппаратной механики, что тоже многое предвосхищало.

М.СОКОЛОВ: Бакунина фактически исключали.

А. ШУБИН: Сначала на него собирали компромат, который оказался в значительной степени несправедлив, и сфабрикован самим Марксом, но многими из его окружения, — там и окружение тоже было хорошо, и Энгельс приложил руку, Утин — не очень чистая история.

А Бакунин был человеком достаточно доверчивым, одна история с Нечаевым чего стоит, когда крайне авторитарный деятель Нечаев, заявив Бакунину, что вы наш вождь и мы руководствуемся вашими идеями…

М.СОКОЛОВ: И что у нас подполье в России.

А. ШУБИН: Да. Бакунин поверил не только в подполье, но и в то, что Нечаев руководствуется его идеями. Пытался с ним работать педагогически, а в итоге влип во всю эту историю, которую Маркс, конечно, использовал. Но ведь Бакунина не получилось исключить из Интернационала, потому что Гаагский конгресс исключил Бакунина, после чего собралась половина Интернационала, которая исключила Маркса. Получился форменный раскол, — конечно, это была трагедия для обоих, это было их детище во многом.

Но с тех пор эти движения пошли вроде бы разными путями, но постоянно переплетаясь, синтезируясь, заимствуя идеи друг у друга. Марксизм сейчас на треть анархичен и анархизм, радикальные течения, очень много берут у марксизма. То есть, они разошлись, но не до конца.

М.СОКОЛОВ: Отношение к славянству их не разводило?

А. ШУБИН: Скорее их разводило отношение к еврейскому вопросу. Но это тоже немного преувеличено. Дело в том, что тогда принципы толерантности, которые привычны для нас сейчас, не были обычными в России. И когда Бакунин критиковал еврейский капитал, он пересказывал некоторые общие идеи, которые тогда носились в воздухе, что самое интересное, Маркс в своих работах также критиковал еврейский капитал, но он как бы на это право имеет в силу происхождения, и никто его не подозревает в антисемитизме.

А Бакунин, особенно некоторые го острые словечки, которые не были опубликованы, — это в частных письмах или работах, которые он собирался публиковать, а затем вычеркивал, — все-таки здесь он был достаточно сдержан, понимал, что какие-то вещи не надо было вбрасывать в толпу. Но потом это все было опубликовано, и конечно, легло определенной печатью на облик Бакунина как антисемита.

Повторяю – он был не антисемит, а критик еврейского капитала и еврейской составляющей того, что ему не нравилось в современном мироустройстве.

С другой стороны, его апелляция к славянским ценностям, которая ничуть не смущала Прудона, который считал, что надо посмотреть, как устроена община у славян, может быть, это их ресурс. Марксу, особенно Энгельсу, это претило — особенно Энгельсу, у него была даже теория, что некоторые славянские народы лишние – тут они тоже перегибали через любые рамки толерантности. Но в итоге Маркс в коцне жизни обратился к славянскому опыту, к общине.

М.СОКОЛОВ: Даже признал «особый путь» России.

А. ШУБИН: Да, в чем-то у учеников Бакунина был готов если не учиться, то договариваться и признавать правоту. Поэтому здесь тоже много наносного, в этом конфликте.

М.СОКОЛОВ: Каково было отношение к террору? Был ли Бакунин сторонником индивидуального террора, или ставил на восстание, бунт?

А. ШУБИН: Бакунин ставил на бунт, индивидуальный террор его не привлекал. Они тогда не отрицали индивидуальный террор в е принципе — выстрел Каракозова воспринимался как подвиг, потому что это тираноубийство, — это, кстати, тогда было распространено и в либеральной мысли, индивидуальный террор применялся и националистами всех мастей — скорее, это явление эпохи.

М.СОКОЛОВ: Ну да, «Священная дружина» была создана в ответ на убийство Александра П.

А. ШУБИН: Это позднее. Но мы можем сказать, что когда было покушение на Александра П, первое, он сначала решил, что это поляк — то есть, он ждал этого от националистов. Бакунин это все не приветствовал как метод, он считал, что в ходе бунта, восстания, массы, свергая владык, конечно, наверняка кого-то убьют — в этом отношении и он рассуждал довольно цинично.

М.СОКОЛОВ: Как и всякий революционер.

А. ШУБИН: Как всякий либерал. Все политики рассуждают, как происходят масштабные катастрофы социальные – да, будут происходить убийства. То, чего нельзя допустить – закрепление этого вспышечного террора, массы, которые возбуждены, ненавидят, — закрепление этого в государственном терроре.

М.СОКОЛОВ: То есть, опыт якобинцев ему не нравился?

А. ШУБИН: Он был категорическим его критиком. Так же, как и Прудон, Герцен. Но Герцен шел дальше и отрицал и бунт, говорил, что мы можем таким образом разрушить те очаги культуры, на которые мы собираемся опираться. В этом отношении анархизм Герцена это анархизм более эволюционный и принципиально ненасильственный. Хотя если произойдет революция, то симпатии Герцена на стороне революции, но мы не должны это разжигать.

Бакунин в этом отношении более бунтовщик, его концепция заключается в том, что режим так не уступит, его надо взорвать для этого нужно, чтобы поднялись те социальные слои, которые от него страдают, то есть, крестьянство, различные маргинальные слои города и деревни, рабочий класс обязательно, и вместе они сокрушат этот режим. Кто-то погибнет при этом — восстание есть восстание, — но затем нужно четко и сразу остановить это дело. Никакого государственного террора, сразу конструктивная работа – создание основ нового общества, основанного на самоуправлении, на горизонтальных связях между коллективами, на равноправии личности – даже община не должна угнетать личность, — против этого мы будем восставать.

М.СОКОЛОВ: А Петр Алексеевич Кропоткин, князь, бежавший из тюрьмы в России – в какой степени он был на первом этапе соратником уже позднего Бакунина?

А. ШУБИН: В абсолютной степени. На момент смерти Бакунина в 76-м году Кропоткин был «бакунист». Он развивался в рамках народнической традиции.

М.СОКОЛОВ: Это кружок Чайковцев.

А. ШУБИН: Да, он участвовал в их движении, формулировал программу для одного из подразделений чайковцев. Но «чайковцы» — условное название, потому что Чайковский не был вождем, он был одним из организаторов. Кропоткин формулировал программу, она вполне умеренно-бакунинская программа, полу-бакунинская, полу-прудонистская. Это тогда было нормально — Бакунин никогда не настаивал на максимально радикальных выводах и шагах. В его речи к Лиге мира и свободы в 68-м году федерализм, социализм, антитеологизм — там, он говорит о том, что можно использовать опыт Швейцарской республики.

Потом он Швейцарскую республику в других работах критикует – все зависит от контекста, ситуации. Но затем Кропоткин, после смерти Бакунина, все-таки довольно существенно стал менять курс анархизма, вводя туда то, что Бакунину не было присуще — идеи коммунизма: все принадлежит всем, все общее.

И здесь, на мой взгляд, от Бакунина он уклонялся в сторону больше наивности – что люди на следующий день после революции начнут обмениваться благами, ни от кого ничего не требовать. Бакунин эти вопросы разбирал – возможно, Кропоткин это не читал, или счел не столь важным, — что все-таки есть проблема лентяев, паразитов.

М.СОКОЛОВ: Кропоткин был больший идеалист.

А. ШУБИН: В этом отношении — да. В плане революции он вполне шел за Бакуниным первое время, а затем Кропоткин стал интересно эволюционировать. Если Бакунин эволюционировал с 68 по 72 гг. в сторону большей радикальности…

М.СОКОЛОВ: Парижская коммуна была на глазах.

А. ШУБИН: Даже до нее. Именно, видимо, под вилянием споров с Марксом. Парижская коммуна это, скорее, прудонистский эксперимент – они действовали в соответствии с идеями Прудона, хотя и Маркс и Бакунин тут же их поддержали.

Если говорить о Кропоткине, то он на протяжении уже десятилетий эволюционировал в сторону большей умеренности. В частности, он, во многом перефразируя Прудона, стал говорить, что конечно старое можно ломать только тогда, когда есть основы нового. Его работы посвящены поиску элементов нового, которые позволят создать основы коммунистического, а затем, и коллективистского тоже — эти идеи у него тоже появляются.

М.СОКОЛОВ: тоже в Швейцарии искал?

А. ШУБИН: Везде искал. В Англии нашел вещи, которые, я бы сказал, сейчас провозвестник постиндустриальных идей – что мы-то все говорим, что будут большие фабрики заводы, а тенденции современного развития, которые он подглядел в Англии, как наиболее передовой стране, что может быть более эффективное производство малых форм позволит создавать общины, которые группируются вокруг этих предприятий.

Он искал элементы будущего, например, в библиотеках и музеях, говорил – когда вы приходите в библиотеку или музей, с вас же не требуют денег, это общедоступная информация и это тоже провозвестие будущего. Искал эти элементы в живой природе — его известный пример о белках – что белка находит орех, обрабатывает его, прячет, — не в расчете, что найдет свой орех, а найдет орех, спрятанный другой белкой.

То есть, он был ученый, искавший элементы везде, везде их находил, — может быть не всегда замечая, что есть элементы другие, которые тоже влияют на эту ситуацию, — поэтому оставался идеалистом, но анархистом начала века он уже проповедовал умеренность, и когда выступил на государственном совещании в 17-м году, разочаровал очень многих анархистов. Потому что говорил, что нужна федеративная Россия, нужно развивать кооперацию, в чем-то даже госрегулирование, а когда все разовьется, тогда уже перейдем к анархическим задачам.

М.СОКОЛОВ: ни Бакунин, ни Кропоткин не смогли создать организации, стройной и ясной?

А. ШУБИН: Бакунин смог, поскольку он один из создателей Первого Интернационала, который сыграл колоссальную роль не только в развитии марксизма или бакунизма, — просто в развитии человечества. Потому что впервые появилась организация, которая объяснила рабочим активистам, что они пролетариат, что у них есть свои интересы, возможности, свои цепи, и что они должны действовать вне рамок только национальных государств – вместе, — это было очень важно. Они дали конструктивную программу, то есть, Бакунин добился многого.

Кропоткин тоже участвовал в осколках Интернационала, они пытались все время создавать какие-то структуры, но конечно, Кропоткин менее удачлив в этом плане — скорее, это его черты, он мыслитель, не обязательно всем быть Лениным.

Но тут еще такая проблема: анархизм, вообще социалистические движения все время распадаются – на тех, кому интересен экшн и на тех, кому интересны идеи.

М.СОКОЛОВ: С экшном там было все в порядке.

А. ШУБИН: Кропоткин это не очень одобрял все. Понимая, что это никак не помогает делу. Но дело в том, что значительная масса анархистов, когда им сказали о свободе, стали составлять люди, которые захотели свободу здесь и сейчас, независимо от условий. На самом деле свободы они не обрели, потому что когда ты убиваешь императрицу, ты к свободе не приближаешься. Когда создаешь кооператив — может быть. Но это нудное дело.

М.СОКОЛОВ: Вечный вопрос – свобода или воля.

А. ШУБИН: В данном случае не вижу противоречия. Потому что если воля настоящая, конструктивная, то это свобода. А если это свобода в какой-то узкой сфере, то какая это свобода? Это кандалы большего размера.

М.СОКОЛОВ: Но впрямую Кропоткин все-таки против индивидуального террора не выступал.

А. ШУБИН: Есть у него статья, где он пишет, что это нецелесообразно. Но это не возмущение, а скорее, вопрос политического прагматизма – что это не приближает наши задачи.

М.СОКОЛОВ: Продолжим разговор после перерыва.

НОВОСТИ

М.СОКОЛОВ: Продолжаем программу. Вопрос от Дмитрия: какую роль отводили анархисты рабочим, крестьянам, интеллигенции и мелкой буржуазии в будущем?

А. ШУБИН: Всем отводили Единственное, понятие мелкой буржуазии не очень нравилось, потому что оно действительно какое-то странное. Буржуазия это очень марксистский термин – это те, кто эксплуатируют чужой труд. Мелкий буржуа, по классике марксизма — крестьянин – он сам пашет, сеет, может нанять работника, а может не нанять, — он мелкая буржуазия, потому что он собственник и владелец.

М.СОКОЛОВ: И сам собой управляет.

А. ШУБИН: Для Прудона это неподходящая тема, для него хорошо, если все будут такими людьми, которые соединяют работу, управление, владение – он был сторонником не мелкой частной собственности, но владения: распоряжается тот, кто здесь работает – это его принцип. И Бакунин это поддерживал, Кропоткин тоже. Жесткого марксистского пролетаризма у них не было — они были за широкий фронт трудящихся против государственности и частной собственности.

М.СОКОЛОВ: Если перейти к практическим событиям 1905-го года – была партия народников-эсеров, две партии социал-демократов – большевиков и меньшевиков. А у анархистов?

А. ШУБИН: В силу того, что анархисты, причем это нехарактерно для теории анархизма, это характерно для незрелых мозгов в анархизме – хотят все здесь и сейчас, — это очень распространено, особенно было распространено в начале 20 века, — то есть, не нужно думать, как это будет устроено, а давайте прямо сейчас жить свободно. А как можно жить свободно в организации? – никто никем не управляет, дисциплина необязательна. В каких-то организациях это было преодолено, но не в России.

М.СОКОЛОВ: Было ощущение, что ряды анархистов пополняли как радикальные социал-демократы, так и радикальные эсеры, которых не устраивала партийная дисциплина.

А. ШУБИН: Это естественно. Если ты не вникаешь в нюансы теории конструктивного анархизма, социализма, то ты особенно и не видишь разницы, кроме того, что здесь партия, а здесь свободное сообщество людей. Формально дисциплина признавалась, а на деле – не очень. И на этом этапе стать влиятельным фактором политической жизни, в 1905 г., анархистам не удалось. В 17-м удалось. Надо сказать, что и в Европе потом, в США, анархистам удавалось преодолевать эту бардачность, — то есть, не свобода, а хаос. Есть тезис, что анархия это не хаос, а организованная свобода — но это не всегда накладывалось на практику. В основном из-за качества людей, которых привлекало это черное знамя.

М.СОКОЛОВ: Хотя в некоторых городах России были влиятельные организации анархистские, но именно террористического свойства – это Белосток, Одесса и Екатеринослав.

А. ШУБИН: Скорее, можно говорить о Екатеринославской губернии – Махно участвовал в одной из достаточно заметных групп, которая там наводила шорох на окрестности «Гуляй поле», и в Екатеринославле были такие группы. Но что в них анархического – вот вопрос. Террором занимались эсеры, большевики не брезговали.

М.СОКОЛОВ: Они еще экспроприациями занимались.

А. ШУБИН: Этим занимались и эсеры и большевики. Поэтому здесь нет ничего анархического. В 17-м году, или в Испании в 30-е гг. анархистам удалось навязать свою повестку другим политическим силам, выдвигать какие-то идеи. В 1905 г. это не получилось, что особенно обидно для анархистов, потому ч то это был год как раз доказательства гениальности Бакунина как политического стратега.

Ведь его поздние работы рисуют некую революцию в России. Бакунин ошибся в одном – во времени. Он сказал: сейчас разразится революция, надо действовать так и так. То есть, восстанет крестьянство, начнет делить землю, мы должны создавать крестьянское самоуправление, крестьянские республики на местах, Общинные. Создавать организацию, которая начнет согласовывать действия в городе и деревне. Но это лучше оптом получалось у эсеров, а у анархистов это не получалось – по части организованности они себя проявили не с лучшей стороны.

М.СОКОЛОВ: Но были группы анархистов-синдикалистов — они считали, что проводят экономический террор — давили на руководство предприятий, запугивали, грабили, и требовали улучшений условий труда.

А. ШУБИН: Давайте поясним, потому что анархизм безбрежен так же, как и государственнические теории. Они очень разные, эти анархисты. Например, анархо-коллективист Бакунин и анархо-коммунист Кропоткин – это разные концепции, как будет устроено будущее.

Аналогично и со средствами борьбы. Анархо-синдикализм – это довольно распространенное в анархизме средство борьбы, — когда мы создаем боевой профсоюз, он ведет борьбу с капиталистом. Ради чего? — чтобы захватить предприятие и наладить производство. Желательно на многих предприятиях, с помощью координации взять целые отрасли под контроль. Такой путь революции.

Но опять – радикальный профсоюз во главе с большевиком или левым социал-демократом другого толка, или даже эсером мог действовать абсолютно точно так же, — запугивать предпринимателя. В коцне концов, приезжала полиция, арестовывала людей, которые запугивали предпринимателя – в 05-м году это было средство не самое эффективное. А в 17-м — да. Там уже, когда органы власти не могли так сопротивляться требованиям рабочих, такое давление давало анархистам большой авторитет в рабочих кругах, способствовало созданию влиятельных организаций, которые в 17-м году стали играть роль существенного политического фактора.

......

https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/1235352-echo/

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 05 янв 2018, 09:41

Первый анархист, отец анархизма это традиционно Прудон.
Первый человек, который использовал слово "анархизм" в положительном смысле и как название безгосударственного строя, - это Уильям Годвин.
Странно, что Шубин об этом забыл. Когда-то московские общинники (лидерами которых были Исаев и Шубин) Годвина и откопали для первых советских анархистов.
Первый же известный русский анархист, - о чем Шубина спрашивали в начале беседы, - первый русский анархист, т.е. человек, говоривший о желательности уничтожения государства, - это Феодосий или Федька Косой, 16 век. Слова "анархист" тогда никто не употреблял, а авторам Википедии антигосударственная сторона учения Косого неизвестна, поэтому в Википедии ничего такого вы не найдете.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 05 янв 2018, 09:53

отцом общинного социализма является Герцен, который, в свою очередь, был поклонником Прудона. И в этом отношении мы можем сказать, что первый русский теоретик анархизма, не человек, который государство не любит, — это Герцен.
Вот тут надо быть очень осторожным. Самого Герцена я не читал. Знаком с его идеями по цитатам, обзорам и пересказам. Всегда исходя из интересов крестьянской общины, Герцен, как я вижу, как бОльшую часть своей революционной и квазиреволюционной жизни ориентировался на просвещенное чиновничество. Именно к этому слою был обращен "Колокол", например. Как мне представляется, - возможно, я и не прав, - социализм Герцена - это некая просвещенная бюрократия, заботящаяся о народе (крестьянстве) и опирающаяся на народ (крестьянскую общину). Следующий после Герцена крупнейший народнический мыслитель, Чернышевский из 1860-х годов, точно так же никаким анархистом не был.
Я бы назвал отцом русского анархизма 19 века Льва Мечникова, который публично назвал себя анархистом, социалистом и революционером в 1863. Бакунин в это время еще совершал идейный переход от демократии к анархии. Мечников, кстати, оказал непосредственное влияние на этот переход, когда несколько месяцев жил вместе с Бакуниным в Италии.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 13:56

Я продолжу.
Сначала еще немного о Герцене.
Относительно "поклонника Прудона". Герцен определился как социалист лет в 20, это был 1832 год. В это время Прудон как мыслитель еще не существовал, а Герцен был последователем Шарля Фурье и Сен-Симона, а затем еще и Гегеля. С работами Прудона Герцен познакомился в 1846; есть свидетельства, что "Философию нищеты", он назвал "самым серьезным и глубоким произведением", но все же остался сторонником использования государственной власти при переходе к социализму. В 1847 Герцен выехал за границу, и вскоре поселился в Париже, где вошел в кружок Прудона. Во время революции 1848 Герцен выступал за создание социалистической республики, что привело к идейному, а затем и личному конфликту с Прудоном и разрыву между ними в конце 1849. То есть на все "поклонничество" ушло менее трех лет.
Дальше. С 1855 Герцен вместе с Огаревым издавал газеты и журналы "Полярная звезда", "Колокол" и еще некоторые названия. Именно в них и были сформулированы сновные положения русского общинного социализма.Однако, основное место в этих изданиях занимала публицистика, которая пользовалась большой популярностью не только среди разночинной интеллигенции и студентов, но и среди просвещенной столичной бюрократии, - запрещенный "Колокол" читали вплоть до министров царского правительства. Обратная связь с редакцией поддерживалась тоже самыми разными кругами, вплоть до тех же либеральных и либеральствующих чиновников. После отмены крепостного права в 1861 году между "Колоколом" и этой категорией читателей вообще возникло трогательное единодушие: Герцен горячо приветствовал правительственные реформы и, по моему впечатлению, считал себя чуть ли не их идеологом.
Все изменилось в 1863, когда началось восстание в российской части Польши. Герцен вместе с Огаревым и ненадолго присоединившимся к ним Бакуниным это восстание поддержал, и прежняя читательская аудитория сразу отвернулась от "Колокола". Что, в частности, привело к быстрому развалу корреспондентской сети в России (с чего бы чиновники поддерживали направленное против них польское восстание?) и резкому сокращению тиражей герценовских изданий.
Во второй половине 1860-х в русской эмиграции происходят разные интересные процессы, результатом которых стало появление новой т.н. "молодой эмиграции", которая очень зло высмеивала Герцена с его прежними надеждами на реформы, и чисто анархического кружка Бакунина, к которому, среди прочих, присоединился и многолетний ближайший друг Герцена Огарев. Сам Герцен пытался вести полемику с Бакуниным и его взглядами, которые он категорически не принимал. Но оказался практически в одиночестве, никем не поддержанный и никому не интересный. В этом статусе он и умер в январе 1870.
То есть. Как мне представляется, - подчеркну, что это моя субъективная точка зрения, с которой Шубин, возможно, более глубоко изучавший тему, волен не соглашаться, - говорить о Герцене как об анархисте - слишком смело, подтверждающих это фактов я не вижу. Что еще более важно: идейное влияние Герцена на собственно анархическое движение оказалось нулевым. В дискуссиях между анархистами к мнению и высказываниям Герцена никогда не обращались, его цитат в каких-либо анархических произведениях не имеется, переизданием каких-либо его работ анархисты никогда не занимались. Вот с этими последними соображениями даже уважаемый Александр Владленович Шубин спорить не может.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 14:18

цепочка классиков анархизма очевидна: после Герцена это Бакунин и Кропоткин.
С учетом вышесказанного, - Герцен к этой цепочке вряд ли принадлежит.
Понимаю, что Шубин говорил для почтеннейшей публике, которой достаточно двух-трех имен. Ну, а я сейчас пишу для более специализированных читателей, поэтому могу позволить себе роскошь добавить в ту цепочку имена идеологов анархизма, которые, с моей точки зрения, внесли очень большой вклад в развитие и распространение наших идей.
Итак. Еще ДО появления Бакунина как анархиста - были Николай Ножин (умер в 1866, не дожив до 25 лет) и Николай Соколов (его книга "Отщепенцы", по свидетельству современников, "обратила в социализм многих и многих молодых людей", причем социализм Соколова имел откровенно анархо-коммунистический характер).
Наряду с Бакуниным и в первую пятилетку после его смерти из идеологов анархизма выделяются также: Николай Жуковский, Петр Лавров, Сергей Кравчинский, (и как ни странно это прозвучит) Павел Аксельрод и Георгий Плеханов.
К этому ряду примыкает также Михаил Драгоманов, отец-основатель украинского анархизма и социализма.
Во времена Кропоткина: Мария Гольдсмит, Николай Рогдаев, Георгий Гогелия, Яков Новомирский, Лев Черный, Алексей Боровой.
С большой неохотой должен назвать здесь же Аполлона Карелина.
Несколько особняком стоит Иван (Ян) Махайский, имевший сложную историю взаимоотношений с анархической идеологией, но в целом относящийся именно к ней.
После Кропоткина, - пожалуй, Всеволод Волин и, несомненно, Петр Аршинов и Григорий Максимов (последний крупнейший идеолог российского анархизма, скажем так, доперестроечных времен).

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 14:28

Впрочем, у Кропоткина тоже биография поразительна – он из Петропавловской крепости сбежал, хотя и из больничного отделения, но сумел сбежать, что не удавалось даже Бакунину, который в ней сидел.
Справедливости ради: побег Кропоткина совсем не похож на то, как книжный граф Монте-Кристо долбил тюремную стену. Этот побег стал возможен и закончился успехом только и исключительно потому, что его организовала с воли группа из более чем двух десятков человек во главе с Орестом Габелем. Не будь этой организации, - Кропоткин сидел бы в Петропавловской крепости точно так же, как Бакунин.
Вот уж кто совершил поразительное, - так это Нечаев, который, будучи арестантом, в одиночку разагитировал всю охрану Алексеевского равелина Петропавловской крепости, но, ко всему прочему, нашел в себе волю отложить подготовленный им побег, поскольку его реализация могла сорвать подготовленное к этому же времени покушение народовольцев на царя.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 14:34

Выделено мной:
Было, конечно, много наивного, но у всех есть наивное – нужно брать то, что в данном случае может пригодиться нам. И в этом отношении их идея федерализма, самоорганизации, экономической демократии – на мой взгляд, это очень актуально. Во всяком случае, для массового движения на Западе, которые сейчас возмущаются капитализмом, но не знают, чем его заменить, не выдвигают конструктивной программы. Пусть Бакунина и Кропоткина почитают.
Четверть века назад Шубина и Исаева очень сильно критиковали в анархической среде за подмену истинных взглядов Бакунина и Кропоткина. И вот - опять.
Александр Владленович, - НИКОГДА не был Петр Александрович Кропоткин сторонником "экономической демократии", под которой, видимо, вы опять, как во времена "Общины" и КАС, подразумеваете "рыночный социализм". Кропоткин в экономических вопросах - сторонник безгосударственного коммунизма. Точка.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 14:50

начнем с того, что Бакунин был человеком уже достаточно известным к моменту, когда занялся политической деятельностью. Потому что он был очень крупный философ -= его называли первым гегельянцем в России, — он хорошо освоил философию Гегеля, инструментарий, и отсюда интерес к нему на западе, когда он туда приехал.
Они сошлись на какое-то время с Марксом – при всем раздрае потом, который был между ними. И затем Бакунин окунулся в атмосферу революции 48-го года, где никакого анархизма особенного не было. Он выдвигал идеи геополитические – что славянство разгромит эти отсталые архаичные режимы в Европе – эта идея была тогда распространенная и модная, правда, он уже тогда вносил в нее изрядную долю федерализма, и затем, через Герцена, и общинный социализм. То есть, он во многом развивал идеи других, и с идеями Прудона он был знаком.
Я бы сказал, что до отъезда Бакунина за границу в 1840 он, может, и был крупным философом, но его крупность и известность ограничивалась небольшим кружком молодых столичных интеллигентов. Свои первые серьезные философские статьи Бакунин писал уже в эмиграции. Интерес к нему на Западе, как мне кажется, возник потому, что вот такой гегельянец и революционер приехал из загадочной и архаичной страны Russland.
Никакого анархизма не было не только в революции 1848 года, но и во взглядах самого Бакунина. Он в это время - крайний республиканец и демократ, не более того. Очень характерно высказывание Бакунина в одной из статей этого времени о том, что его цель - "создание новой религии демократии".
Что касается утверждения Шубина, что "славянство разгромит эти отсталые архаичные режимы в Европе – эта идея была тогда распространенная и модная". Это заблуждение Александра Владленовича. Европа все еще находилась под впечатлением Великой французской революции, ориентировались на нее, социалистические мыслители происходили преимущественно из этой страны, из Франции. "Модная славянская идея", это, пожалуй, справедливо только по отношению к тем людям, которые готовили восстание в Праге в 1848, а не к Европе в целом. А после поражения европейских революцией (к чему немалые усилия приложила Российская империяч) "законодатели европейских революционных мод" видели в славянстве прежде всего реакционную силу. Соответствующих высказываний у Маркса с Энгельсом, например, известно более чем достаточно.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 14:58

Маркс понимал — Бакунин выразитель идей и прудонистов, (...) выразитель идей популярных и в России, и нужно попытаться найти общий язык.
Прудонизм никогда не был особо популярным в России. Хотя несколько прудонистов в России было.
Маркс понимал, что Бакунин - выразитель идей, популярных в организованом рабочем движении Бельгии, Испании, Италии, Франции и Швейцарии. Именно это его и беспокоило, а не гипотетическая популярность прудонизма или бакунизма среди российских студентов.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:03

Марксизм сейчас на треть анархичен
:sh_ok:
Нет слов...

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:08

И здесь, на мой взгляд, от Бакунина он [Кропоткин] уклонялся в сторону больше наивности – что люди на следующий день после революции начнут обмениваться благами, ни от кого ничего не требовать.
Как говорил Фрунзик Мкртчян, - " я так вижу".
Где? Где, в какой работе у Кропоткина говорится что-то подобное тому, что за Кропоткина озвучил Шубин??

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:14

анархистом начала века он [Кропоткин] уже проповедовал умеренность, и когда выступил на государственном совещании в 17-м году, разочаровал очень многих анархистов.
Если под "началом века" понимать не 1917 год, а, например, 1904, 1905, 1906 и так далее, то никакой такой умеренности не просматривается. Наоборот, в резолюциях анархических съездов, за которые голосовал Кропоткин, в его статьях времен начала века, идет речь о подготовке вооруженных восстаний, о терроре, о всеобщих захватных стачках и т.д.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:19

Бакунин (...) один из создателей Первого Интернационала
Бакунин - один из создателей секций Интернационала в Италии и Швейцарии. Не более того.
Бакунин был принят в Интернационал вскоре после его создания, но фактически начал участвовать в его деятельности примерно с 1868.
Ну никак не может человек, который не участвовал в создании чего-то, считаться создателем этого чего-то.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:31

М.СОКОЛОВ: Но впрямую Кропоткин все-таки против индивидуального террора не выступал.
А. ШУБИН: Есть у него статья, где он пишет, что это нецелесообразно. Но это не возмущение, а скорее, вопрос политического прагматизма – что это не приближает наши задачи.
Нет ни одного свидетельства того, что Кропоткин по каким-то причинам в принципе отвергал террористическую тактику. Тут другое. Кропоткин сильно возмущался постановкой террористического дела у эсеров: когда за границей сидит ЦК, выносит смертный приговор, потом другие люди идут на террор, часто при этом гибнут, а те, кто их отправляет на смерть, живут дальше и продолжают руководить. Для него это было совершенно неприемлимо по этическим причинам. По его представлениям и высказываниям, писать о терроре - неважно, за или против - имеет право только тот, кто сам лично занимается или занимался террором. По возрасту и личной известности Кропоткин не мог принимать никакого участия в конспиративной работе в России, в том числе и в боевой. Поэтому он ясного и недвусмысленного своего отношения к этой тактике и не сформулировал. Но - как уже сказано - на съездах и конференциях анархистов Кропоткин поддерживал резолюции, признававшие террор.

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 07 янв 2018, 15:37

Завершая чтение интервью Шубина, должен сказать, что у меня осталось впечатление очень легковесной и поверхностной беседы. К сожалению.

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 30 май 2018, 07:05

30 мая - 204 года со дня рождения Бакунина

Из Джемса Гильома "Интернационал ( Воспоминания и материалы 1864-1878 гг.)"
Гл. IX. Второй конгресс Лиги Мира и Свободы в Берне ( 21 - 25 сентября 1868 г. ) - Международный союз социалистической демократии .

Второй конгресс Лиги Мира и Свободы открылся в Берне 21-го сентября 1868 года . Конгресс , получив резолюцию Брюссельского конгресса Интернационала , был , недоволен отношением интернационалистов к Лиге и это недовольство разделялось не только буржуазно-радикальными членами Лиги , но и такими социалистами-революционерами , как Бакунин .
Бакунин в это время был уже членом Центрального Комитета Лиги Мира и Свободы . Он стремился сделать Лигу социалистической организацией , которая параллельно с Интернационалом способствовала бы приближению социальной революции . Вследствие этого Бакунин желал , чтобы обе эти организации - Интернационал и Лига - действовали бы совместно друг с другом .
Вскоре однако Бакунин убедился и сам , что Лига является лишь радикально-буржуазной организацией для которой чужды идеалы социализма .
Уже на конгрессе Лиги в Берне при обсуждении вопроса о связи экономического вопроса с социальным ясно наметилось два течения - радикально-буржуазное и революционно-социалистическое .
Бакунин и его друзья предложили конгрессу принять по этому вопросу следующую резолюцию : "Считая , что из всех вопросов вопрос о экономическом и социальном уравнении (*)...
(" Уравнение" классов понималось Бакуниным как полное уничтожение классов в экономическом , социальном и политическом отношениях .- прим.ред.)
...классов и личностей является наиболее важным , конгресс объявляет , что без разрешения этого вопроса не могут быть осуществлены в обществе ни справедливость , ни свобода , ни истина ; "Вследствие этого конгресс ставит на первую очередь изучение практических мер для решения социального вопроса ".
Во время обсуждения этого вопроса Бакунин выступил с большой речью , в которой он излагал свои революционные воззрения . В этой речи он заявил , что он является " коллективистом" , а не "коммунистом" (*)
( В то время коммунисты были все государственники ; в противовес коммунистам-государственникам Бакунин и назвал себя "коллективистом" , то есть защитником принципа передачи всех орудий производства из частных рук в коллективную , т.-е.общественную собственность , а не в руки государства . - прим.ред.)
" Я коллективист , сказал , Бакунин , потому что я требую экономического и социального уравнения классов и признаю коллективную собственность ... Я ненавижу коммунизм , ибо он является отрицанием свободы , а без свободы же невозможно развитие человеческой личности . Я не коммунист потому , что коммунизм сосредоточивает и поглощает все силы общества в государстве ; коммунизм неизбежно приходит к централизации собственности в руках государства , усиливая и укрепляя его , тогда как я хочу полного уничтожения государства . Я стремлюсь к радикальному искоренению власти и опеки государства , которое , под предлогом улучшения человеческих нравов и цивилизации , порабощало и угнетало людей , эксплоатировало и развращало их . Я хочу организации общества , коллективной и социальной собственности не сверху вниз , при помощи власти какова бы она ни была , а снизу вверх, при посредстве свободных ассоциаций "...
Буржуазное большинство конгресса Лиги , конечно , не могло согласиться с Бакуниным и отвергло приведённую выше резолюцию .
После этого Бакунин и его друзья , видя , что дальнейшее их пребывание в Лиге бесполезно , решили выйти из её состава и представили конгрессу резолюцию следующего содержания : " Принимая во внимание , что большинство конгресса Лиги Мира и Свободы ясно и определённо высказалось против экономического и социального уравнения классов и личностей , и что всякая политическая деятельность , не имеющая своей целью осуществление этого принципа , не может быть принята социалистами и демократами , то-есть сознательными и последовательными защитниками мира и свободы , нижеподписавшиеся считают своим долгом выйти из состава членов Лиги ".
В числе подписавшихся под этой резолюцией , вместе с Бакуниным были Элизе Реклю , Аристид Рей , Шарль Келлер , Виктор Жакляр , Альбер Ришар , Николай Жуковский , Валериан Мрочковский , Загорский , Фанелли и др.
Выйдя из состава Лиги , Бакунин и его друзья основали новую революционную организацию , которую они назвали :" Международный Союз социалистической демократии " .
Основатели "Союза социалистической демократии" , или , как принято его называть сокращенно "Альянс" избрали временный Центральный Комитет (*)...
( В состав этого комитета вошли кроме самого Бакунина , Беккер , Броссе , Дюваль , Гета и Перрон - все члены Интернационала . Беккеру поручено было написать заявление Главному Совету в Лондон о принятии Альянса в состав Интернационала - прим.ред. )
...и заявили , что вновь основанный союз примыкает к Интернационалу . Но , так как Бакунин в то же время хотел сохранить за Альянсом известную долю самостоятельности , то в устав Альянса и был включён пункт , согласно которому , на ряду с общими конгрессами Интернационала , Альянс мог бы устраивать и свои собственные съезды . Этот пункт отчасти и послужил одним из препятствий к принятию Альянса в Интернационал .
"Международный Союз социалистической демократии" являлся , собственно говоря , как бы продолжением основанного в 1864 г. Бакуниным общества "Союз социальной демократии" , называвшегося "союзом международных братьев" . Целью этого общества было : пропаганда атеизма , борьба со всеми видами и формами власти , пропаганда идей социализма и т.д. "Возникнув , как утверждение социализма против религиозной политического догматизма Мадзини , говорит сам Бакунин об этом союзе , Союз социальной демократии поставил в своей программе атеизм , совершенное отрицание всякого авторитета и власти , уничтожение юридического права , отрицание гражданственности , заменяющей в государстве свободную общественность , коллективную собственность , он объявил труд основанием общественной организации , которая в этой его программе указывалась в виде вольной федерации снизу вверх .

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 30 май 2018, 09:40

Опередил))

Дубовик
Сообщения: 7051
Зарегистрирован: 14 дек 2007, 23:33

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение Дубовик » 30 май 2018, 12:32

Бакунин - практически о современности:

"Я русский и сердечно люблю мое отечество, но вольность я люблю еще более; а любя вольность и ненавидя деспотизм, я ненавижу русское правительство, которое считаю злейшим врагом свободы, благосостояния и чести России.

В России главный двигатель — страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души.

Посадите самого искреннего демократа на трон; если он немедленно его не покинет, то непременно сделается отъявленным негодяем.

Россия сделается ненавистной всем прочим славянам так, как теперь она ненавистна полякам; будет не освободительницею, а притеснительницею родной славянской семьи; их врагом против воли, насчет собственного благоденствия и насчет своей собственной свободы, и кончит наконец тем, что, ненавидимая всеми, сама себя возненавидит, не найдя в своих принужденных победах ничего кроме мучений и рабства."

Аватара пользователя
павел карпец
Сообщения: 2437
Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39

Re: Интернационалист Бакунин

Сообщение павел карпец » 09 июл 2018, 20:34

Из А. Федорова "Михаил Бакунин и становление анархизма в Испании"
глава Коллективисты против коммунистов
Скрытый текст: :
Коллективисты против коммунистов

Что касается вопросов идеологии, то доминирующей идеей в испанском либертарном движении долгое время оставался анархо-коллективизм в традиции Михаила Бакунина. Однако уже в 1880-е гг. в Испанию начали все активнее проникать идеи анархистского коммунизма, все более распространявшегося в международном либертарном движении.
Одним из протагонистов анархо-коммунистических идей в Испании выступал учитель, активист ФРЕ Северино Албаррасин, с 70-х гг. сотрудничавший с Кропоткиным и Эррико Малатестой. Также активным распространением идей анархо-коммунистической направленности и популяризацией в Испании занимался и Ансельмо Лоренсо .
При этом проникновение в страну новых идей вызывало в анархистских кругах жаркие споры, шедшими в двух основных плоскостях: с одной стороны споры проходили в социально-экономической плоскости, и отчасти философской, касавшейся соотношения в будущем свободном обществе личной свободы и общественных интересов, с другой же о форме организации анархистского движения . Андрес Нин, бывший видный активист НКТ (в 1921 г. был генеральным секретарем Конфедерации), и, в то же время будущий видный оппозиционер сталинизму среди испанских марксистов, в свою бытность видным функционером Профинтерна, писал о том, что расхождения между анархо-коллективистами и анархо-коммунистами в социально-экономической сфере носили вторичный характер, в то время как первостепенным был вопрос именно организационного характера. По его мнению, коммунисты выступали фактически с полуиндивидуалистических, и, вместе с тем, антиорганизационистских позиций .
На втором конгрессе ФТРЕ, на котором было представлено около 46 тыс. человек , и само создание которой расценивается некоторыми историками как торжество синдикалистской линии , состоявшемся в сентябре 1882 г. в Севилье, разгорелись споры между сторонниками двух анархистских направлений – коллективистского и коммунистического. Позиции первого защищал Хосе Льюнас из Севильи, Андалусия, второго – Мигель Рубио из Барселоны, Каталония. Темма Каплан охарактеризовала происходившее как отражение фундаментального расхождения "между реформистским тред-юнионизмом и предрасположенным к терроризму коммунализмом" .
По мнению американского исследователя Роберта Александера, в 1880-90-е гг. главным идеологом испанского анархо-коллективизма выступал один из виднейших теоретиков и публицистов испанского анархизма Рикардо Мелья, в то время как со стороны анархо-коммунистов на первых ролях выступал журналист Хосе Прат .
В 1880-е гг. против активно развивающегося, в особенности в Андалусии анархистского и рабочего движения властями производилась активная репрессивная политика. Пиковой точкой этих действий стало так называемое дело "Черной руки" (La Mano Negra).
История данного "дела" началась с нескольких убийств в Хересе в декабре 1882 – феврале 1883 г. И хотя они носили чисто уголовный характер, более важным здесь оказалось то, что в них оказались замешенными несколько членов ФТРЕ, что собственно и послужило поводом для начала репрессий против активистов рабочего движения.
Стоит также отметить, что повышению градуса напряженности в испанском обществе в данном случае добавляло шедшее в тоже время во Франции судебное разбирательство по делу нескольких анархистов-террористов . Причем среди осужденных французскими судьями оказался и Петр Кропоткин. Характерным было то, что в обвинении фигурировала "принадлежность к Интернационалу", который вот уже несколько лет как прекратил свое существование, но чей призрак продолжал наводить страх на буржуазию.
При этом дело "Черной руки" не было порождением исключительно полицейской провокации , но также и общей ситуации в Андалусии, где в течение нескольких лет то и дело происходили крестьянские выступления и участились случаи индивидуального террора против представителей имущих классов. Власти лишь довели до логического завершения апологию "пропаганды действием", так что в ходе расследования "дела" было заявлено, что члены данной тайной организации собирались "истребить всех землевладельцев [помещиков] и управляющих имениями в Андалусии" .
В результате были произведены аресты нескольких тысяч рабочих, главным образов членов ФТРЕ: только в Кадисе аресту подверглись около пяти тысяч человек. И хотя большинство из них были в скором времени отпущены, часть из них все же оказалась осуждена на тюремное заключение, а несколько человек были казнены.
После раскрутки маховика репрессий, спровоцированного делом "Черной руки", влияние анархистов в рабочем движении страны серьезно пошатнулось. Наблюдалось значительное падение численности ФТРЕ. В особенности это коснулось ее андалусийского отделения, сократившегося в результате репрессий примерно в десять раз .
Впрочем, крестьянские выступления в регионе продолжались. Самым громким из них стало восстание в январе 1892 г. в Хересе, когда восставшие крестьяне ворвались в город с криками "Да здравствует революция!", "Да здравствует анархия!", "Смерть буржуазии!" Восстание было быстро и жестоко подавлено властями .
Стоит при этом отметить, что хотя испанское общество было в целом запугано истерией, поднятой властями вокруг дела "Черной руки", и к тому же являлась делом рук полицейской провокации, нашлось немало испанских анархистов, выступивших в поддержку данной мифической организации и ее деятельности .
Следующий пик репрессий пришелся на 1896-97 гг. Теперь это было связано с Монжуикским процессом, когда в ответ на террористические акты со стороны некоторых анархистов, сторонников «пропаганды действием», власти нанесли новый удар по либертарному движению. Было арестовано несколько сотен человек. Арестованные содержались в жутких условиях, к ним применялись пытки, сведения о которых всколыхнули мировую общественность "вызвав бурю международных протестов".
В конечном счете, обвинение было предъявлено 87 арестованным. Суд осуществлялся военным трибуналом. Пять человек было казнено , еще 19 приговорены к длительным срокам заключения, а остальные оправданы. Стоит также отметить, что предъявленные обвинения не были убедительно доказаны применительно ни к кому из осужденных . Вполне можно сказать, что Монжуикский процесс стал испанским аналогом Чикагского процесса 1886-87 гг.
Интересно отметить, что среди проходивших по данному дело был и отец Федерики Монтсени – Хуан Монтсени. В 1896 г. он был вынужден эмигрировать в Лондон, однако вскоре вернулся в Испанию и обосновался в Мадриде взяв себе псевдоним "Федерико Уралес". В 1898 г. он начал издание одного из наиболее влиятельных анархистских журналов первой трети двадцатого столетия "Ла Ревиста бланка" (La Revista Blanca) .
При этом, как можно видеть, развернувшиеся репрессии оказались в определенной степени косвенно связанными со спорами, разгоревшимися тогда же в рамках анархистского движения Испании. Дело в том, что речь для анархистов на тот момент шла не только о форме организации рабочего движения, но и о том, какой тактики придерживаться в повседневной борьбе. В связи с этим стоит обратить внимание на позицию исследователя Джорджа Р. Эзенуэйна, выделяющего два основных периода споров между коллективистами и коммунистами: первый, с 1885 по 1888 гг., и второй, до 1897 г. Т.е. рубежными моментами в этих спорах оказывались, в первом случае – распад ФТРЕ, а во втором – новым серьезным ударом по организованному рабочему движению со стороны властей, что было непосредственно связано с Монжуикским процессом .
В частности коллективисты настаивали на необходимости отстаивать текущие экономические требования, для чего требовалось создание профсоюзных организаций, которые должны были впоследствии стать основой нового общества, а так же идею об организации революционной всеобщей забастовки, в то время как коммунисты (хотя и не все) делали ставку главным образом на "пропаганду действием" и индивидуальный террор.
По мнению Рикардо Мельи ставка на террор вела к потере анархистами массовой социальной базы, что делало социальную революцию невозможной . Впрочем, стоит согласиться с тезисом британского историка Реймонда Карра о том, что "терроризм" не был главной составляющей анархистской доктрины, в то время как преобладали традиции "самосовершенствования и рационалистского образования" .
Идея анархистского коллективизма была наследием бакунинского крыла Первого Интернационала, прекратившего свое существование в 1877 г. Активно же развивавшаяся и набиравшая все новых сторонников анархо-коммунистическая доктрина развивалась в новых условиях упадка международного рабочего движения, когда в условиях репрессий, постоянного поиска выхода из сложившейся ситуации, а также серьезных тактических ошибок и ряда других, менее важных причин анархистами была потеряна связь с широкими массами трудящихся.
В Испании данные общемировые тенденции были непосредственно связаны с упадком ФРЕ и репрессиями, а также спорами в рамках ФТРЕ. Основное отличие от большинства анархистских организаций в остальном мире заключалось в том, что в Испании либертариям удавалось все-таки, не смотря ни на что, не терять полностью связь с рабочим движением.
Между тем собственно анархо-коммунистическая литература долгое время оставалась мало известна среди испанских анархистов, тем более что многие из них были малограмотными, и мало кто из них знал французский язык, бывший тогда основным среди сторонников анархистского коммунизма.
Кроме того, теория анархистского (либертарного) коммунизма к середине 1870-х гг. все еще оставалась слабо разработанной доктриной, хотя и имевшей уже многолетнюю историю. И только теперь она начинала динамично развиваться. Среди ее первых пропагандистов называют таких важных лиц в истории анархизма как Эмилио Ковелли, Карло Кафиеро, Эррико Малатеста и др. Тогда же на новые позиции переходят Элизе Реклю, Франсуа Дюмартерэ и некоторые другие. Как отмечал по этому поводу Макс Неттлау: "Некоторые из них, главным образом итальянцы и французы, начиная с 1876 года, стали развивать идеи коммунистического анархизма".
В конечном счете анархистский коммунизм стал официальной идейной доктриной Юрской федерации, а в 1880 г. ее приняли уже и международные анархистские круги, и конкретно Петр Кропоткин, ставший впоследствии наиболее известным и авторитетным теоретиком коммунистического анархизма .
Вместе с тем так называемая "пропаганда действием" проникала в Испанию в 1876-77 гг., главным образом через итальянских и французских сторонников коммунистического анархизма , настаивавших на организации небольших анархистских групп для последующих радикальных действий .
Как отмечает Роберт Александер, в 1880-е гг. в Андалусии значительно возросла популярность повстанческих идей среди крестьян, давно тяготевших к повстанческим действиям .
Важно отметить, что споры вокруг "пропаганды действием" начались в Испании еще в середине 1870-х, ставших отражением дискуссий, происходивших в то время в международных революционных кругах. Это был спор о том, на чем выстраивать в дальнейшем революционную стратегию: на забастовочных действиях, или же на "пропаганде действием", подразумевавшей в данном случае ставку на организацию восстаний. Инициатива о ставке на повстанческую деятельность была предложена на Бернском конгрессе 1876 г. антиавторитарного Интернационала представителями итальянской федерации Эррико Малатестой и Карлом Кафиеро. Спустя несколько лет, уже после роспуска Интернационала, на международной анархистской встрече в Лондоне (1881 г.) была одобрена повстанческая тактика "пропаганды действием" . Впрочем, поддержка террористических актов и "пропаганды действием" вовсе не обладали абсолютной поддержкой. Дискуссии продолжались. В частности, на международной анархистской встрече в Париже в 1889 г. в ходе дискуссии о подобного рода действиях итальянец Саверио Мерлино и испанец Таррида дель Мармоль утверждали, что грабежи (экспроприации) если и могли быть оправданы, то только тогда, когда речь шла о бедняках, однако же, при этом, это вовсе не являлось утверждением анархистских принципов. Более того, Мерлино указывал на то, что такие действия привлекали в ряды анархистов откровенно криминальные элементы .
Споры между сторонниками коллективизма и коммунизма в рамках анархизма по социально-экономическим вопросам с одной стороны, и одновременно с тем между ставкой на легальное профсоюзное движение и террористическую "пропаганду действием" привели к тому, что в 1888 г. ФТРЕ раскололась на две организации: реформистскую коллективистскую профсоюзную Федерацию сопротивления капиталу – Пакт союза и солидарности, и Анархистскую организацию Испанского региона, с преобладающим влиянием анархо-коммунистов. Среди разделявших линию вторых из них был и Ансельмо Лоренсо . Впрочем, как отмечает Джордж Вудкок, данные организации постоянно взаимодействовали, и, подчас имело место двойное членство , так что вполне можно говорить о сохранении бакунинской традиции сосуществования отдельной широкой организации трудящихся с более закрытой, идеологической анархистской организации. Характерно здесь и то, что после того как в 1896 г. Пакт прекратил свое существование, часть его членов активно участвовала в попытках воссоздания организации, что привело в итоге к созданию в 1900 г. Региональной федерации обществ сопротивления Испанского региона, также известной под названием Испанской региональной федерации обществ сопротивления, придерживавшейся анархистской идеологии.
Важно отметить еще один из итогов данных споров внутри испанского анархистского движения – распространение концепции так называемого "анархизма без прилагательных" (исп. anarquismo sin adjetivos), или просто "анархизма", ставшего ответом на постоянные разногласия, и подразумевавшей "мирное сосуществование" всех, или почти всех анархистских направлений. Этому же способствовало и более подробное знакомство коллективистов с теоретическими положениями коммунистического анархизма .
Некоторые исследователи полагают, что Рикардо Мелья вместе с еще одним испанским анархистом, Фернандо Тарридо дель Мармолем, являются авторами термина "анархизм без прилагательных" .

Ответить

Вернуться в «Анархизм»